- Вы еще и обгорели, - вдруг заметила я красноту до самого затылка, - как же так?
Мне не нужно было удерживать в себе нежность – она переливалась в каждое движение, и я чувствовала, что уже иду по ее сверкающему, неотменимому пути.
- Верно, вчера еще, в Бежецке.
- Да, там было... солнечно.
Мы по-прежнему держались в лидерах среди самых бессмысленных разговоров в этом месяце или на этом районе. Казалось, весело, но пора было с этим завязывать.
Я осторожно, прохладно подула на покрасневшую кожу и проговорила затихающим голосом, приблизившись к его уху:
- Не больно?
- Нет. Хорошо, - почти шепотом протянул он и чуть откинул голову назад, коснувшись моей щеки.
Я не слышала звука, с которым что-то схлопнулось в воздухе, или оборвалась невидимая струна. Но почувствовала, как тонкая струйка пространства между нами обернулась его долгим выдохом и растворилась, ее больше нет.
***
В висках плескалась затихающая буря, и было так странно видеть уличные огни в их отстраненном, не дрогнувшем покое. Я поднялась к его лицу, потянулась к сомкнутым ресницам, и соленая капелька скатилась к моей прикушенной губе. Я долго не слизывала ее, впитывая жгущую боль, держа на себе горящее свидетельство его близости, его уязвимости, его принятия. Почувствовав подступавшую дрожь, чуть отдалилась от него, дышавшего стройно и глубоко, и сжалась в беззвучно рыдающий комочек. Его незасыхающая слезинка мешалась с моими, сменявшими друг друга, капавшими с подбородка и холодившими грудь. Я смотрела на сонные изгибы его тела в синеватом отсвете с потолка и наблюдала, как редкие тени ночных заоконных движений рисуются на стенах, иногда спускаясь к нам. Лицо его на мгновения высвечивалось и было таким успокоенным, таким беззаботным и благодарным, и я не знала, как вместить и чем объяснить свое место рядом, свою причастность к нему.
Я так и не смогла определить, наяву или во сне услышала отдаленный, но уверенный гудок паровоза. Он взрезал густой воздух над моей головой и донесся сквозь ряды многоквартирных пристанищ, пробираясь опустелыми рельсами Савеловской ветки, где никто и не слыхивал о локомотивах в такой час. Или, быть может, то был приснившийся образ любимой песни, где герой под звук поезда умирает от любви. И в этом была заключена невозблагодаримая, сверкающая мысль о том, что мир соглашается и протягивает ответ моему совершенству.
***
Где-то на лестничной клетке лаяли собаки счастливых людей, идущих на прогулку поздним будничным утром. Приглушенно топотали детишки квартирой выше. Улица жила в окне под пасмурным небом с призвуком исхода лета. Автобусы совершали свои рейсы к платформе Лось, поликлиника горела нежилым, резким светом всех этажей. Лица домов были невозмутимы и строги, и приметы жизни, впечатанные в них, без вечернего света были затаены. Деревьев отсюда совсем не было видно, и только кущи орхидей на подоконнике дремали островком природы. Реальность казалось испытанной на прочность и возвращала в себя, цепляя потолком чужой квартиры, стрелками на часах, датой в календаре и обманчиво приоткрытыми границами Другого. Он, казалось, забылся коротким сном или просто лежал, повернувшись на бок, и я не хотела тревожить его. Вспомнила, что неплохо бы покормить Троцкого, и удивилась, что его, вопреки привычкам, совсем не слышно. Собака бы на его месте получасом раньше прибежала, пожалуй, ко мне на помощь, а он предпочел скрыться, опасаясь, что сомнительные человеческие звуки и для него могут таить какую-то угрозу. Я осторожно спустилась с кровати и накинула длинную рубашку, попавшуюся под руку. Вчерашнее платье лежало в стороне на полу, и я как-то не решалась его поднять.
Отражение в зеркале снова отбросило в утро недельной давности, поражая взгляд тем, что я совсем не изменилась за прошедшие в эту неделю тысячи световых лет. И со вчерашнего вечера тоже, разве что губы чуть ярче обычного, будто объелась ягод. Троцкий бросился к своей еде сквозь комнаты, как гончая, обнаружив новый уровень скорости. Кажется, превышала свои пределы в этом доме не я одна. Закрывая холодильник, я задумалась, что в питании нуждается не только кот. И вообще, кажется, мне стоит побережнее обходиться с русской культурой. Но нет, готовить что-то сейчас представлялось самой нелепой идеей - наверное, патриархальная женщина из меня бы вышла не очень.
Я сидела полуодетая на кухонном диванчике, подняв колени к подбородку, заказывала доставку и думала, что кто-то снова перепутал сценарий и я попала в какой-то из молодежных сериалов, которые терпеть не могла. Звонок домофона и звуки за дверью комнаты, кажется, растревожили его сонный покой: он сидел, завернувшись в простынку, очаровательно растрепанный и будто помолодевший лет на двадцать. Нет, я не склонна была приписывать какую-то особенную силу произошедшему – скорее, моему взгляду так показалось, потому что ему впервые предстал такой уверенный в своей беззащитности облик, ничем не прикрытый, позволивший себе снять все социальное, культурное, наносное. Он был подлинный и совершенно вневременной, и это выпускало внутри меня новый росточек восторга, заставляя закрыться хотя бы на минуту красоты от неотступно холодящего сквознячка, который определивал нас.