- Расскажи про свои любимые строки, - попросил он.
Я была рада, что пицца закончилась – иначе подавилась бы от восторга. Нет, правда, это была лучшая форма экзамена по русской литературе, которую можно себе представить. Он был близким, теплым, спокойным, сидел, набросив простыню на плечи, размеренно говорил о своем любимом деле и находил во мне такой горячий отклик не только самим собой, но и тем, что оно дорого и мне. Я понимала, что это совершенно незаконно и так не бывает, но опыт превышать пределы захватывал и заставлял проживать его снова и снова, не задумываясь, насколько это укладывается в голове.
- Я нежно восхищена всеми описательными строфами, этими совершенными приметами смены времен года. Про самый дорогой мне эпизод расскажу тебе чуточку позже, - протянула я, склонив голову, будто отягощенную осознанием: как удивительно ответ на его вопрос созвучен тому, чем я лишь набиралась смелости с ним поделиться. – Потом, не так давно меня вдруг очаровало это небольшое описание зимнего Петербурга, ты помнишь: барабан, лед, охтенка. Про нее я даже написала маленький фанфик.
Рассмеявшись беззвучно его округлившимся глазам, я поспешила пояснить:
- То есть небольшую историю о персонаже, которого выдумал другой автор. Представь, в онегинские времена она - совсем юная тонкая девочка, это ее первое утро развоза молока. Она прижимает к себе кувшин, у нее горят щеки, ей тяжело от ответственности. А лет через двадцать пять она – уверенная дама, владелица молочной лавки, шагает по Знаменской площади и слышит гудок паровоза. И эта уязвимость перед большим и непознанным, и невольное крестное знамение, и поворот головы, и тяжесть кувшина в свободных руках – все вдруг вырастает перед ней в этом звуке.
- Какая прелесть, и как точно - отчего ты не дашь мне прочесть ничего из написанного тобой? – слегка даже возмутился он.
- Оттого, что сейчас с нами происходит жизнь, а литература будет после, вместе они не умеют существовать, во всяком случае, в моем понимании. Быть может, поэзия способна отчасти... Но неважно, все равно ты не станешь мне объективным критиком, я тебе не доверяю, - поняла, что шутливого тона здесь недостаточно, и не стоит продолжать беседу в эту опасную сторону. Спряталась от его взгляда, торопливо поднимаясь губами по плечу. – Я хочу говорить с тобой.
Он взял меня за подбородок, и я благословила открывшийся нам верный способ сворачивать все сомнительные разговоры.
- Знаешь, в этом эпизоде я еще представляла тебя: как ты идешь своей утренней прогулкой до Биржи, из-за узорной ограды доносится морозный пар от всей Невы, кругом дымятся трубы, пышут скачущие лошади – на их горячих телах замерзает морозная корочка, как на фюзеляже самолета. И твой маленький выдох летит в бесцветный, матовый воздух неба и встречает снежинку, которая обращена к земле.
- Мог ли я предположить, что в такой далекой стороне живет ко мне такая нежность? И не может донестись.
Он высказался почти той самой цитатой, теперь она точно становилась для меня больше, чем про Одиссею. Я зажмурилась, выдохнула в подушку и не смогла выговорить ничего в ответ.
Кино закончилось, я лежала у него на груди и держалась молодцом, только позволила себе слизать с его ладони маленькую россыпь мучных крошек, которые всегда остаются от корочек пиццы.
- Я же обещала тебе свой любимый отрывок из седьмой главы. Ты, наверное, уже догадываешься, какой. Я все представляла, как ты ходишь по своему ректорскому дому, такому бесконечно огромному. Искала его фотографии в разные годы, смотрела, как падает свет, как река плещется в окнах. И думала: в какие ссылки перейти, чтоб просто о-ка-зать-ся там? – эту фразу я проговорила про себя. Не то чтобы мне было неловко цитировать Монеточку в разговоре о тексте Пушкина, но в необходимых разъяснениях эта фраза, мне казалось, утратила бы безусловно содержащуюся в ней поэзию, да и речь теперь была немного о другом. – Как ты за ними ловишь лучи сквозь портьеры, перебираешь книги, листаешь бумаги. И как я не могу даже увидеть настоящего облика этой комнаты и взглядом обнять все эти предметы, принадлежащие тебе, хранящие печать твоей руки. Но жизнь решила пойти другим путем, как видишь, вопреки литературному… Давай никуда не поедем сегодня, - подняв к нему лицо, решилась я, наконец, на это сомнительное предложение. Мой не отпускающий долг почему-то продолжал говорить о необходимости какой-то насыщенной культурной программы. – Здесь неподалеку есть чудный парк, можно будет выбраться. Чуть попозже, - откровенно лениво выдохнула я, встретив его совершенное согласие.