- Конечно. Мне тоже сейчас никуда отсюда не хочется. Что нового покажет мне Москва? – улыбнулся он.
- Сегодня бал, а завтра будет два.
- Тот сватался – успел, а тот дал промах, - приподнялся он на локте, чтобы приблизиться ко мне взглядом.
- Все тот же толк, и те ж стихи в альбомах***, - продолжала я видимо легко, но понимая, что на этом мой цитатный запас прерывается, и предвкушая его законную победу.
- Дальше я не помню, - опустил он глаза так откровенно. - Иди сюда.
***
Извилистый бульвар примирял негромкую улицу с вытянутым островком природы. Можно было идти его заключенным, почти беззвучным покоем и быть застигнутым удивлением, когда он упирался в гремучее прерывающее шоссе. По сторонам тянулись плотно вросшие в землю новостройки вперемешку с полувековыми домами, меньшими высотой, но превышающими опытом вмещать в себе жизнь, всякий день выпуская и впуская ее, наблюдая ее тянущийся след. Автобусы высаживали вечерних пассажиров, обремененных прошедшим днем и желанием преодолеть вытягивающую линейность: метро, маршрутов, графиков рабочих часов, уйти от нее к круглому, как сфера в дверном глазке, миру, ограниченному кухонным окном. Мы шли утоптанной тропинкой из мелкого гравия, совершенно непричастные этим законам, отягощенные другим, сухим и непреложным.
Парк был немноголюден в этот час, его устроенные просторы населяли лишь ранние собачники и счастливцы, отпущенные на волю. Воздух с примесью сладкой ваты прорезали звоночки самокатов и детские возгласы. Школьники предавались летним радостям с видимой беззаботностью, но можно было предположить вечерний взгляд какого-нибудь случайного мальчика, с опаской скользнувший к календарю, следующий лист которого таил знакомый трепет, всякий раз напоминая о хрупкости отведенной свободы. Никогда в детстве и студенчестве эти расхожие фразы о том, как август напоминает вечер воскресенья, как он затаивает тоску, не отзывались во мне, как теперь. Я знала, что все гораздо сложнее, что мои отношения со временем поневоле переросли эту линейную предсказуемость. Но проще было вместить что-то понятное, как уходящие каникулы, как отзвук увядания в каждой склоненной кроне, как воздух у холодеющей земли, неуловимо поменявший свое качество.
Я догадывалась, что под видимым спокойствием и твердостью, с которой он прижимал к себе мой локоть, не могло не таиться то же предчувствие, так созвучное его меланхолическому нраву. Но я знала, что мы не будем говорить об этом и делиться своими ощущениями на словах. Способ забыться и преодолеть всякие системы измерений, несмотря на свою беспомощность что-то переменить, был таким верным, что давал чувство обманчивой надежности и умел укрыть от части обдающих нас сквознячков. Отлетая, они пускали рябь по молчаливой воде.
Ангарские пруды несколько лет назад перед моими глазами отражали чужую юность. Я ходила кругом, держа банку колы у оплавленной головы, и проживала первый выходной в месяце среди видимого царства другой, ликующей, принадлежащей себе жизни. Теперь постаревшие собаки, подросшие дети и новые жители окрестных домов проходили мимо, задевая случайными взглядами меня, невольного летописца этих широт, и человека рядом, веками отстраненного наблюдателя. Быть может, год спустя я так же буду идти вдоль покоящейся чаши неизменной воды, и складные каменные высоты, обогретые внутренней жизнью, будут по-прежнему смотреть сверху вниз. Разве что появится новый природный всплеск на фасаде-лице и переменится рисунок выцветающих век-окон - горящих станет больше, чем пустых, или наоборот.
***
Дни стали густыми, будто вода, отсчитывающая часы, обернулась вдруг молоком. Мы вставали позже и с заметным трудом, не успевая отдохнуть, зарекаясь не спать вовсе, но побеждаемые природой, перед которой были так же бессильны, как перед временем. Выйти из дома бывало все сложнее – в этих стенах, казалось, оно идет медленнее, будто становясь снисходительным к нам. А внешняя линейность и вытянутая по ней немилосердная Москва, прорезанная шоссе и железнодорожными ветками, жила по расписанию, согласно правилам отправления и прибытия, которых мы старались избегать.
Ехать в Коломенское решили внезапно – когда гуляли по Ангарским прудам, я вспомнила, что местный парк высажен по образцу древнерусского еще яблоневого сада на южной окраине. Конечно, я не могла не показать ему резиденцию московских царей. Мы стояли в ожидании поезда, и с края платформы напротив слетали капли, свидетельства короткого слепого дождя. Я смотрела на них и думала о том, что прозрачное, беспримесное человеческое счастье возможно едва ли. В начале этой истории весь мой восторг отдавал тяжестью недостижимости, теперь ее сменило предчувствие утраты. Есть моменты незыблемой полноты, близости между нами или каждого из нас через другого – с чем-то большим, божественным. Их можно было бы назвать считанными, но они не поддавались счету, потому что сметали его законы. А вне их озарительной силы, говорящей о совпадении каждого с собственным замыслом, всегда будет оставаться зазор – и между миром и человеком, и между людьми.