Советская панельная улочка, открывшаяся грохочущим трамвайным кольцом, вывела нас к простору, совершенно отрицающему Москву. На самом деле в нескольких километрах она возобновляла свой многоголосый простроенный ритм, но здесь, если не смотреть по другую сторону шоссе, можно было и вправду поверить, что стоишь на настоящей окраине. Мы двигались ухоженными дорожками, полупустыми садами, где изредка вежливо обходили какую-нибудь пышную фотосессию или затеянный ради инстаграма пикник.
Его природное любопытство к современности будто чуть поблекло - как я догадывалась, едва ли оттого, что он все о ней узнал. Мои антропологические ремарки тоже стали суше, я лишь зачитывала ему исторические справки о здешних местах, радостно встречая его собственные замечания по Карамзину. Но оба понимали, что каждый день теперь больше про нашу близость, чем про окружавшие ее сменяющиеся декорации. На людях он был по-прежнему безукоризнен и сдержан, и я, несмотря на отчаянные трудности, крепилась и старалась ему соответствовать. Разве что иногда позволяла себе невинные жесты – рассмеяться, уткнувшись в сгиб его локтя где-нибудь на летней веранде или коротко поцеловать в плечо. Вжимаясь в его руку, я смотрела на встречные лица людей и любовалась в них собственным торжеством, несметной полнотой обладания. В такие моменты мне удавалось будто бы обойти все сквознячки: пусть себя было не обмануть, но прохожих – вполне, и я пыталась смотреть на нас их равнодушными, неразборчивыми глазами.
Мы ехали в старом дребезжащем поезде замоскворецкой ветки, унося каждый что-то, зароненное в сердце. То могла быть панорама Москва-реки, выросшая внезапно и заворожившая сплетением времен: на том берегу от палат и церквей шестнадцатого столетия громоздились покинутые индустриальные громады отжившего завода, ряды многоликих высоток и по-вавилонски бесстрашные трубы. Или вековой вяз, совершенно точно бывший свидетелем того неба, под которым, с небольшой разницей широт, вырос мой спутник. Или сиреневато-прозрачный, совершенно нездешний шатровый храм, устремленный, как ракета.
Поезд на несколько станций всегда выносило к поверхности земли, но отчего-то теперь этот жест был для меня таким внезапным и непредсказуемым. Кажется, на пути туда мы что-то читали, были вовлечены и не заметили. Он поднял голову к окну, и на фоне синеющей бухты с безмолвными рядами портальных кранов, под креозотовым вихрем, развевающим волосы, в его профиле мелькнуло вдруг что-то такое беззащитное. Совершенно неподвластное обладанию, описанию, даже самому взгляду. Его близкая, но недосягаемая красота вдруг высекла из меня слезы, и я подумала было, как это кинематографично - смотреть сквозь соленую дымку на пролетающие громады, содержащие тысячи жизней, быть заключенным в одном из сотни поездов перед их глазами и не сомневаться в собственной реальности благодаря свидетелю утвержденного бытия. Но я продолжала плакать и не могла остановиться, это становилось чем-то большим, чем эстетический опыт. Заметив мои слезы, он, ничего не спрашивая среди побеждающего грохота, приблизил меня к себе, вопреки обыкновениям, и прижал мою голову к своей груди. Я будто заново проживала все от первого прочитанного его письма и скромных знаков родства между нами до настоящего момента, такого близкого к развязке. Я боялась того, как он справится с этим в своей уязвимости, представляла его уходящую спину и понимала, что оплакиваю саму себя, собственное неумение смириться с должным. За него я могла не опасаться хотя бы потому, что располагала неоспоримыми свидетельствами. Он встретит чудесную женщину, вырастит сыновей, напишет и сделает еще множество прекрасных вещей. Еще было интуитивное, но очень уверительное предположение, что все впечатления последних дней сотрет из его памяти железнодорожный сон, за время которого он переместится из купе «Красной стрелы» в вагон первого класса состава Николаевской железной дороги. Поэтому все мои слезы – исключительно про себя, и от осознания их неблагородной, слабой природы делалось еще горче, и тяжелее было остановиться. Мне было ужасно неловко рыдать в его рубашку, холодить кожу мокрой тканью, но он водил казавшейся уверенной рукой по моей дрожащей спине и коротко, успокаивающе целовал в голову.