И ночь вспыхнула яростным пламенем. Огонь ослеплял, травил воздух гарью и мерзостью смерти. Словно это всё настоящее, здесь и сейчас. На деле же, стоило лишь моргнуть, хоть раз отогнав видения, перед Майло предстали голые руины, извращённые в свете луны.
Опоздал. Мёртвый город пал, превратившись в одно большое капище.
...они сожгли его...
Люди Фредерика, кто же ещё. Едва они вынесли его за пределы Риверхилла, как запылали факелы. Изгнали последние следы болезни. Довершили начатое, обратив город в пепел.
...они уничтожили его!..
Его дом. Его дорога назад. Не осталось того места, куда бы он вернулся.
Ничего не осталось... А, значит, дорога одна — вперёд. Вслед за судьбой, за зовом видений, куда поведёт его Господь.
Пламя видений сгинуло, обнажая холод ночи, как только из-за туч проявилась серебряная луна. Запах грязи и гноя вновь сменился ароматом полевого ветра. Майло вздёрнул голову и услышал далёкий, но родимый голос:
«Не бойся... Что бы с тобой ни случилось, ты будешь сильным...»
— Элейн... — потянулся он к призрачной бабочке, парившей среди необъяснимого сияния. — Прости меня... Я проиграл в нашей битве. Разве я достоин жизни? Разве ты достойна смерти?
Воздух заискрился, наполнил мир вокруг прозрачной радостью, такой родной и такой чуждой. Она исчезнет, как исчезнет эта бабочка, срок которой предписан заранее.
«Никто не умирает насовсем. Я обрела другую, новую жизнь. И ты живи!.. — взмахом крыльев она вдохнула новый свет. — Живи, Майло! Не думай обо мне. Я в надёжных руках...»
Бабочка обернула над ним круг. Потом ещё один. И, наконец, осторожно уселась на кончике пальца. И на короткий миг в размазанных мыслях он разглядел её лицо. Светлое, чистое, счастливое.
«Отпусти мертвецов. Заботься о тех, кто жив...»
[Лето]
Никогда раньше он не видел столько кораблей. Столько мачт, столько флагов! Столько палаток, раскинувшихся по полям. Столько людей в одном месте: похлеще, чем на Церковной площади.
Возможно, отец повидал и не такое. С тех пор, как в 38-м году он добровольно ушёл на первую войну, домой он так и не вернулся. Отец любил быть полезным для людей, тем более, если речь шла о защите страны от нападения французов. Он твердил постоянно, сколько Майло помнил его: быть врачом — значит, быть и воином, а быть алхимиком — значит, быть и врачом, и воином сразу.
Интересно лишь, потянула ли тогда его судьба столь же стремительно, как тянет она теперь и Майло?
И снова не везло. Снова проходили дни за неделями на одном месте.
Ему не терпелось выйти в море. Наивно было полагать, что сразу же по прибытии в Портсмут они дружно сядут на корабли и отправятся рассекать волны. Суровые ветра баламутили воду несколько дней, не позволяя судам сняться с якоря. Что-то продолжало звать Майло, обходясь без слов и звуков. Что-то толкало вперёд... ибо дорога назад, в любом случае, для него закрыта.
Про него так и говорили среди рыцарей и крестьян-добровольцев: у него целый город умер, а он не сумел его излечить, вот и помешался. Часто ходит вдоль берега, бывает, что и в воду заходит, далеко, почти по горло. А ещё по ночам не спит, уходит из палатки да напевает что-то. Очень странный тип. Зато избавит от малейших увечий! Что, руки разодрал? Так давай, пойди к тому лекарю, он из отряда Эшстоуна, не заметишь, как всё пройдёт!..
Да только потом эти увечья оставались у самого Майло. Похищенные и побеждённые, они надолго оседали в душе и теле, словно это он страдал, а не те, кого он лечил. Но ему было всё равно, он успел привыкнуть. Он помогал, чем мог, как и должен был поступать врач и целитель. Ни малейшая боль, ни малейшая печаль не уходили от его внимания. Всё, что беспокоило рыцарей, их оруженосцев, лучников — от ран и царапин до навязчивых мыслей и тоски по семье — всё проходило, а тайной ценой тому служили собственное здоровье и шаткий рассудок. Потому и прощались ему чудные, но безобидные выходки.
Все знали о его целительном свете...
Никто не знал об его тьме.
Впервые он покидал Англию. Необыкновенное чувство. Ничего не поменялось, а на мир смотришь иначе. При жизни он редко покидал пределы Уилтшира.
При жизни... как будто он умер.
...я и так давно мёртв...
Что в палатках, что на корабле, повсюду твердили о мести французам, о защите чести страны и короля, которую в наглую опорочили. Да, кто-то искренне желал мести. Но многие жаждали другого — до последней крупицы забрать у французов всё, чего те не были достойны.