— Эта война прославит нас, — говорил Лангдон. — Наши имена будут струиться в песнях, чернеть росписью в книгах. И ты тоже прославишься, Майло! Нас увековечат в истории как великих воинов.
Нужна ли ему такая слава — слава незадачливого доктора, проигравшего битву с болезнью в собственном городе, которого взяли с собой из жалости? Любое слово, услышанное на корабле, сыпало новую соль на душевные раны.
Лангдон жаждал признания, Болдуин жаждал крови, они не поймёт и доли этой боли. Освин, однако, был как раз из тех, кто стремился защищать, а не разрушать.
Однажды они вдвоём беседовали ясным днём, навалившись на перила палубы. Майло чувствовал, что из троих лучших людей Фредерика именно Освин, чуткий, внимательный, где-то наивный, мог понять его, как никто другой на судне. Потому и не боялся он раскрыться перед ним. А раскрыться пришлось.
— Ты постоянно упоминаешь какую-то Элейн, — сказал Освин. — Во сне или во время этих твоих... чудных припадков.
Майло промолчал, сминая в руках кожу маски. Длинные ремни болтались, хлестали по коленям. Неужели упоминал? Проклятье. Слабость так и соскальзывала с языка, когда не надо.
— Хорошо. А что это за маска? Ты с ней не расстаёшься.
Верно... не расстаётся. С тех самых пор, как она стала единственной вещью, оставшейся у него от Риверхилла.
— Подарок моей ученицы, — заговорил Майло. — Это её звали Элейн. Она смастерила её, когда погибла первая половина города...
— Что это? — спросил он её тогда, когда она положила ему на колени маску с отчётливо выпирающим клювом, сшитую из грубой кожи.
— Моё видение. Когда-то такие люди, как мы, будут носить эти маски, сражаясь со смертью. Эта тьма не скосит весь мир, она не будет единственной. Не будет последней.
Сколько она помнила себя, она всегда умела видеть. Она видела прошлое, видела будущее, но не умела пользоваться приходящими к ней знаниями. Те дни стали исключением, когда они вдвоём без сна и отдыха работали над лекарством. Обрывочные картины вели её к созданию всё новых вариантов зелий, которые они проверяли на себе, ибо мало кто другой соглашался помогать своевольному алхимику и безумной вдове.
— Если ты это видишь... будущее новых людей... значит, это, правда, ещё не конец жизни? Мы победим!
Она улыбнулась — как он скучал по её улыбке, а на её нижней губе проявился старый рубец, оставленный неудачным опытом.
— Это ещё не конец.
Во всяком случае, для Майло.
— Это моё напоминание, — и он как походную икону повесил маску себе на шею. — Элейн покинула нас, но я остался. А раз я остался, значит, мне и дальше нести наше общее бремя.
Собственный свет. Её видения. И тьма, собранная в Риверхилле.
Из троих верных рыцарей Фредерика, которых так и называли «отважной троицей», Освин единственный разделял его переживания.
— У меня была невеста. Её не стало совсем недавно. Её убила неведомая болезнь. Мы хотели пожениться до того, как она забрала бы её душу, но… мы не успели. Перед тем, как умереть, она завещала мне защищать нашу родину, сражаться за короля и наш народ, как это делали отцы и деды, наши великие предки. Ты поступил правильно, что пошёл с нами.
— Разузнали бы вы обо мне раньше... — вздохнул Майло.
— Не стоит. Не бери в голову, — заверил Освин, притворяясь спокойным. — Раз Господь решил, что настал её черёд подняться на небеса, то так тому и быть, — но внутри него тлела тоска на останках утерянного пламени.
...не один Господь решает, кому уходить в Ад или на Небеса...
Когда они ступят на землю французов, за сей расклад станут отвечать именно они.
Первое вооружённое столкновение произошло не в первый день высадки и даже не в первые пять дней. Сперва нужно было провести завершающую подготовку перед тем, как начать наступление, дабы ничто в последствии их не остановило.
Майло вызвался идти в одном строю с пешими рыцарями, шагая в первых рядах. Беззащитный, в простых одеждах, без щита и с единственным ножом в качестве оружия, он сгодился бы в качестве оруженосца или пажа. Освин и Болдуин говорили про него: безумец, ищет верную смерть, в которой Бог ему отказал. Сэр Фредерик и Лангдон, однако, поощряли его самоотверженность.
— Видать, Господь не напрасно пощадил его, — провозгласил однажды Фредерик. — Он наш пророк, посланец с небес! Вот она, наша благодать Божия! А ты говорил, Болдуин: «не будет от него пользы», ха!
Под их мечами сдавалось одно поселение за другим. Солдаты, опьянённые насилием, сжигали дом за домом, выносили из них провизию и вещи, которые им не принадлежали. Отовсюду доносились крики: взрослые, старики, дети.