Мир теней населяют отверженные, несущие наказание за свои грехи; они осуждены блуждать в мнимо реальном мире — в мире, где они каждый день могут видеть своих любимых, но любимые не видят их. Там обретается и Манихей, и все остальные, чьи кости птицы не унесли в огненный рай и кому не суждено кануть в бездну. Но там живут не только души умерших, а еще и злые духи, изгнанные жрецами и посланные в пустоту.
К ним и принадлежал Двойник, тень Джайала Иллгилла.
Он перенесся памятью в прошлое — в те времена, когда был един со своей половиной. В возрасте пяти лет маленький Джайал впервые перенес припадок сильных судорог, и припадки эти усиливались по мере того, как он рос. Точно две противоборствующие души обитали в одном теле, и каждая старалась склонить тело на свою сторону. Добро и зло, столь равные по силе, что ни то, ни другое не могло взять верх, сражаясь в детском теле, доводя его до припадков и буйства. Темная сторона, ставшая потом тенью, добивалась полного уничтожения души-противницы, хотя это принесло бы гибель и телу, и ей самой.
Когда Джайал стал подростком, требовалось несколько взрослых мужчин, чтобы удержать его во время припадков. Когда ему исполнилось шестнадцать, его отец обратился за помощью к жрецу — к тому самому Манихею, который теперь разделил с Двойником его былое проклятие. Жрец Огня славился тем, что умел изгонять злых духов и возвращать покой душам живых мертвецов. Осмотр длился недолго: жрец тотчас же понял, что душа Джайала расщеплена на две половины; порочную и чистую. Понял и переменился в лице, будто сама бездна Хеля глянула на него из этих юных глаз. По его указанию Джайала связали, и снесли в затемненную ставнями комнату. Черные занавеси окончательно загораживали слабый солнечный свет, и свечи, образующие пятиконечную звезду, горели вокруг стола, где Джайал лежал крестом — с раскинутыми в стороны руками и тяжело вздымающейся грудью.
Джайал слышал собственную речь — но это были не его слова: точно кто-то чужой говорил, проклиная заложенное в Джайале зло. Потом он понял, что это говорит его другое "я", и проклял его в ответ, и два разных голоса зазвучали в комнате, к ужасу присутствующих.
Вошел жрец в двурогой шапке с колокольчиками по краям. Он пропел священные слова и стал делать пассы, вызывая из эфира духов огня. Огненный меч явился в руках у жреца, озарив его изможденное лицо. Жрец подступил к распростертому телу юноши, воздел пылающий меч вверх и опустил его так, что меч рассек грудь Джайала по самой середине. Джайал ощутил, как вспышка света обожгла его кожу, и провалился во тьму, лишившись чувств.
Очнулся он все на том же столе, но уже не связанным. Жрец-экзорцист и его отец держали под руки какого-то юношу, безжизненно поникшего между ними. Во всем до мелочей он походил на Джайала: рост, цвет волос, все, вплоть до пор на коже, было у них одинаковым! Джайал гневно поднялся на ноги — ведь это он остался жить, а не его двойник! Он подошел к людям и тронул рукой отца — но рука прошла сквозь тело, а отец не обернулся и ничего не почувствовал.
Но тот юнец, узурпатор, почувствовал — он весь передернулся, словно кто-то прошел по его могиле. Жрец положил руку ему на плечо:
— Это злые духи, мальчик, — теперь они изгнаны, однако остерегайся их. — И он вывел мальчика из комнаты.
Джайала сжигал гнев. Уж не его ли жрец называет злым духом?
Он открыл рот, чтобы возразить, но никто не услышал ни единого его слова. Не слышал его никто и позже: ни мать, ни нянька, ни слуги. Он был хуже чужого — был призраком, недоступным глазу.
Он блуждал по дому дни, недели, месяцы, отчаянно надеясь, что кто-нибудь да увидит его и признает, что он существует. Но никто его не видел. Между тем, как ни странно, все прочее в мире осталось прежним: Джайал мог трогать и осязать неодушевленные предметы — например, хлебы, которые он брал на кухне и ел, заставив их сначала полетать в воздухе перед глазами у повара; или стул, который он двигал взад-вперед у очага, так что все, сидевшие там темным зимним вечером, разбегались, крича, что в доме, завелись духи. Эти и тому подобные проделки стали его единственной отрадой. Он подглядывал за женщинами, — ведь он мог просочиться в любую щелочку, даже меж кирпичей в стене. Ничто не могло от него укрыться, и от этого его, душа делалась все порочнее, и все новые излишества требовались, чтобы ублажить ее, лишенную отныне истинного человеческого единения.
Но он не мог коснуться одушевленного существа так, чтобы оно ощутило его присутствие. Да вскоре и его власть над неживыми предметами стала убывать — он отходил все дальше и дальше от Мира Плоти, сливаясь с теневым миром.