Лес вокруг него спал под светом луны. Воздух был теплым, как всегда. Лорн далеко за ним. А впереди камни дороги; где-то там, в лесу, камни вывернутся и повернут обратно, бесконечная петля. Через миллион шагов, или тысячу миллионов, он вернется в то место, откуда его послали. Ощущение будет странным, но знакомым: сколько его инкарнаций уже шагало по этим камням, сколько раз его легкие вдыхали ароматный воздух леса, в котором всегда лето, сколько рук несли церемониальный посох, сколько голов несли на себе митру, указывавшую на его почетную должность? Одно, самое сильное, ощущение он помнил хорошо: холод, который пробегает по его спине в тот момент, когда он покидает остров. Немного поразмыслив, он понял, что это такое: страх. Тот самый страх, который он ощутил в последний раз, когда был во Внешнем Мире. Тот самый страх, который заставил его предать своего господина.
Он шел к тому месту, где находились ворота во Внешний Мир: Лунный Пруд. Где именно они находились, он не знал. Надо было пройти по пути много миль или несколько ярдов? Уже одно это было вполне достаточно, чтобы испугаться, не зная, когда Пруд появится, не зная, светит ли луна на той стороне, не зная когда, или если, он вернется в Лорн.
Но еще больший ужас внушало ему то, что находилось в лесу перед ним: не Полунощная Чудь, которая находится во Внешнем Мире. Но так как у всего в этом мире есть тень, так и у Чуди, тоже, есть тень здесь, в виде призраков; народ Лорна называет их Темными. Каждое полнолуние они понемногу просачиваются через пруд, их темные призраки живут к стволах деревьев, окрашивая листья в осенние цвета, заставляя их падать на землю, духи льда и холода. Зима: за все свои множество жизней он видел ее только однажды, но никогда не забывал об этом.
А теперь Чудь собирается принести зиму в Лорн. Как только луна снаружи станет полной, они придут, и не только Темные, но все ужасные создания, которые рождаются в Черном Пруду Равенспура.
Сейчас Темные ждут его. В Лорн пришло время: даже здесь, на священном Пути, теплый ветер ослаб: в воздухе повеяло осенью, а от Пруда дул холодный ветер, первый, который появился в стране. Никогда прежде мысль о том, что он должен «торопиться», не появлялась в его голове, но сейчас его шаги удлинились, а митру трепал холодный ветер. В результате шапку сдуло с головы, он повернулся и поднял ее — она должна остаться там: это символ его службы. Если она исчезнет, разрушится его облик, а с ним и личность.
Пока он быстро шел по Пути, небо перед ним стало темнее, цвета обгорелого железа: потом он увидел, что облака протянули зазубренные когти к луне, угрожая закрыть ее свет. Щебет птиц стал тише, животные перестали мелькать среди деревьев. Теперь он услышал странные трели козодоя, раздавшиеся где-то впереди, и Путь внезапно потерялся в тени. Он остановился и прислушался: между деревьями свистел холодный ветер. Становилось все темнее и темнее. Никто не ходил здесь с тех пор, как последние двое отправились в башню. Но они никогда не вернутся.
Паутина, переброшенная с одной стороны дороги на другую, коснулась его лица и он вздрогнул: из такой паутины сделаны создания, которых он боялся; если Темные касаются твоего лица, оно старится, на нем возникают морщины.
Он побежал, радуясь по меньшей мере тому, что в этой жизни у него достаточно сильные ноги. Небо темнело все больше и больше: он никогда не видел такого отвратительного неба, облако накинуло на лес черное покрывало.
Он подумал о Лорне: вечная ночь, в которой ничего не меняется. Звуки музыки и запах дыма очагов, наполняющие воздух, его жена Афала: она придет, и он почувствует мягкое прикосновение ее пальцев к своим плечам, потом их руки встретятся и во всем мире наступит покой. Но думать — совсем плохо; его шаги замедлились и он осознал, какую глупость он делает, торопясь вперед, навстречу опасности, а не убегая от нее. В Полуночном Саду он выращивал розу, белую розу, которая сияла в темноте и всегда глядела на луну — как их любовь; пусть она не увянет, пока его нет дома, взмолился он. Впрочем, пока в Лорне не завяло ничего — и не завянет, пока не придет Чудь.
Он почувствовал, что очень близко от Лунного Пруда. Некоторые из его собратьев жили здесь, поближе к Миру Смертных. Но это были мистики, которые отчетливо видели границу, которая сияла, как занавес, между этим миром и другим. Они жили так, как Наружники — ели мясо животных, хотя были бессмертными и не должны были пожирать плоть смертных. Он подумал о Крике и Стикеле, высланных во Внешний Мир за то самое преступление, которое эти мистики совершали совершенно безнаказанно. Он знал, что они мертвы.