Джайал задыхался в своей кольчуге, шлем гнул голову к земле, к обутым в железо ногам, упершимся в пузырящуюся болотную жижу. Новый страх закрался в его сердце. Ведь Фаран занял поле битвы еще прошлой ночью. Что, если он, Джайал, сейчас на одной из временных могил, где зарыты живые мертвецы? Подняв глаза, юноша увидел невдалеке что-то белое, торчащее из земли — точь-в-точь костлявая рука. Только потом он разглядел в слабом свете, что это корень какого-то болотного растения.
Он вглядывался туда, где стояла почти неразличимая в сумерках армия Фарана. Сколько войска осталось у них? Тысяч пятнадцать? Усталому уму Джайала их сила представлялась несметной. Казалось, что столько врагов не перебьешь и за тысячу лет, а в тот миг Джайал еще не знал всей правды. Над вражеским войском в который раз за день зазвучал мрачный хор — это Жрецы завели свою Песнь Смерти; она поднималась и опадала, полная скорби и отчаяния, напоминая Джайалу, насколько он смертен и насколько устал. Град стрел, некоторые из которых влачили за собой хвосты отравленного черного дыма, обрушился на оранжево-красные ряды Иллгилла и на шатры за ними, и без того уж изодранные в клочья тысячью прежних залпов. Где смеющиеся, уверенные в себе мужчины, что поутру пили в этих шатрах белое вино за здоровье друг друга? Половина их уже полегла, а в шатрах теперь стонут раненые. После обстрела стоны умножились — изодранные полотнища шатров не могли защитить от смертоносного дождя, что падал с темнеющего неба.
Джайал видел, как его отец покинул свой шатер и поднялся на пригорок в окружении своих генералов. Иллгилл казался столь же непоколебимым, как и в начале дня: грозные глаза под нависшими бровями, торчащая вперед черная борода, красные с черным доспехи — все придавало ему несгибаемый вид. Отца с сыном разделяло около пятидесяти футов, па которых стояли три поредевшие пехотные шеренги, но Джайал видел, что отец смотрит на него. Даже на таком расстоянии в этом взгляде читался вызов, уверенность, что сын не сдюжит и опозорит род Иллгиллов, восходящий к основателю города Маризиану. Фамильная честь для отца была всем, и Джайал всю свою короткую жизнь старался быть достойным ее, но никогда не мог угодить суровым требованиям отца. Несмотря на смертельную усталость, Джайал заново ощутил свою никчемность — должно быть, он с самого рождения только и делал, что обманывал надежды отца.
Последний залп стрел сразил многих: люди кричали, лошади бились в предсмертных корчах, один из шатров пылал. Джайал видел все это издалека, сквозь красную призму заката — казалось, что он заговорен и ни одна стрела не может его коснуться.
В сумерках он разглядел бредущего к нему его друга Вортумина с отломанным оперением стрелы в руке. Вортумин пытался сказать что-то, но ему мешала другая рука, которой он зажимал горло. Джайал увидел, что в горле у друга торчит половина стрелы и красная кровь стекает на красный камзол. Джайал бросился на помощь, но глаза Вортумина закатились, и он рухнул на колени. Поврежденные голосовые связки издали глухой хрип, и тело повалилось на бок.
Джайал опустился на колени рядом, суетливо водя руками и не зная, что делать. Из сумрака, словно коршун, явился жрец в своей серебряной двурогой шапке, похожей на длинный челн и окаймленной по краям колокольчиками. Жрец имел приказ добивать всех тяжелораненых, чтобы они не достались живым мертвецам. Но Джайал так свирепо глянул на него, что тот попятился и ушел искать другую жертву своему богу.