Манчини знал, что Хай родился в семье скромного достатка, а значит, хорошо помнил годы если не нужды, то постоянных ограничений. Когда Билли тыкал друга в замасленный узел галстука и говорил, что тот заработал право менять галстуки каждый день, Хай только улыбался, иногда неумело оправдывался, уверяя друга, что к галстуку привязываешься, как к собаке — чем старше она становится, тем больше трогает, потому что знаешь: не за горами расставание.
Иногда Бакстер приглашал Манчини к себе домой, и тогда Салли — так звали его жену — закатывала унылую проповедь про незавидную участь холостяков. Манчини смеялся и говорил, что мелких мужчин никто не любит, во всяком случае до тех пор, пока они небогаты, и как только его состояние станет приличным, он обязательно найдет подругу жизни. К тому же, добавлял Манчини, жизнь холостяка имеет свои прелести.
Все умолкали. И тогда Манчини понимал, что допустил бестактность по отношению к другу. Нелепо в тюремной камере разглагольствовать о прелестях вольной жизни.
Салли накрывала на стол, носилась между кухней и просторной гостиной дорогого уютного дома и никак не напоминала избалованную дочь богача.
Манчини говорил Хаю, когда они оставались наедине: если б не знал, какие деньги ей оставил папочка, подумал бы, что она всю жизнь собирает по центу на лишние колготки и не пропустит ни одной не вымытой витрины.
Бакстер и Манчини играли в шахматы. Салли сидела рядом, свернувшись в клубочек в мягком кресле, блики света в ее больших глазах дрожали. Когда Бакстер «съедал» очередную фигуру или продвигал проходную пешку так далеко, что и неуемной энергии Билли Манчини не хватало, чтобы ее остановить, Салли взвизгивала. Если Бакстеру удавалось провести пешку, Салли всегда замечала: лучшие ферзи получаются из пешек. Ей казалось, что фраза полна тайного смысла. Мужчины молчали или переглядывались, сообщая друг другу: чудачки, эти неработающие женщины при мужьях; что они понимают в пешках, что в ферзях и особенно в их превращениях?
Часто, сидя в кабинете Хаймена Бакстера в офисе под номером 1200 по Мун-стрит, Билли старался внушить другу, что жизнь прекрасна, надо только обождать, и все образуется. Чего еще желать? Работа? Есть. И какая, дай бог каждому. Здоровье? Не обижен. Верный друг? Всегда при нем. Жена?
Тут Хай обычно вздрагивал и молчал, как-то особенно насупившись. И Билли неловко проглатывал фразу. Бакстер вообще не отличался многословием, старался обходиться кивками, ухмылками, похлопыванием ладони по столу и беззвучным шевелением губ. Когда Хаймен слышал о жене, его полные губы кривились, будто ему пытались влить в рот что-то горькое.
Однажды, год назад, а может больше, Бакстер признался Манчини, что отношения с женой не складываются, что у них нет контакта, как он выразился, хотя со стороны они вполне приличная, даже дружная пара, но всем давным-давно известно, чего стоят на вид сплоченные семьи. Тупик — запомнил Манчини. На его вопрос, что удерживает Бакстера от развода, тот скривился, ослабил узел своего видавшего виды галстука и промолчал, высосав на одном дыхании бутылку ледяной воды из холодильника.
Билли настаивал. В чем дело? Подумаешь, в наше время уйти от жены все равно что, все равно что… Он не нашел подходящего сравнения и только махнул рукой, как бы говоря: чего тут рассусоливать, каждому ясно — прошли времена браков до гроба.
Больше к теме семейных отношений Бакстера не возвращались, по-прежнему Манчини сыпал пригоршнями идеи, по-прежнему Бакстер справедливо отвергал большинство из них, по-прежнему дела фирмы шли в гору, и Билли Манчини, время от времени бывая по вечерам у Хая, выслушивал стенания Салли о вреде холостячества.
И вот на прошлой неделе Бакстер сам завел разговор о жене, начал с кряхтения и кашля, потом бросил нечто вроде тягучего да-а, присовокупив — ох, невмоготу…
— В чем дело? — в глазах Манчини заплясали чертики.
Бакстер тяжело поднялся, подошел к окну и, не поворачиваясь, видно не хотел смотреть в жгучие глаза друга, пробасил:
— Живу с ней только из-за денег, — и, опасаясь, что его не поймут, уточнил: — Из-за ее денег.
Манчини замер на полпути из одного угла кабинета в противоположный, ощерился, постучал редкими зубами, нижними о верхние.