Главное — не давить, сделать вид, что тебе в общем-то безразлично, что скажет друг. Или? Проникновенно молчать, показывая, как деликатен затронутый вопрос и как мучительно ты соображаешь, как повести разговор, чтобы не задеть друга, которому и так не сладко.
Манчини с трудом перекрыл рвущийся поток слов и забегал по комнате еще быстрее.
Бакстер отер лоб, нагнулся, подтянул носок, оглядел ботинок, как оглядывают редкого зверя в зоопарке, с опаской и удивлением.
Манчини вспрыгнул на край стола, повозил пепельницу туда-сюда, спрыгнул на пол и начал раскручивать вертящееся кресло.
Взвизгнул телефон, Бакстер тяжело подошел к аппарату, поднял трубку, швырнул на стол.
Молчали еще минуту или две. Манчини рассчитал точно. Бакстер выложил все, что накипело за долгие годы унижений. Рассказал, как он сначала не понимал, почему молодая жена часто не возвращалась до полуночи, а потом стала забывать о доме по три ночи кряду. Как она, такая тихая, устраивала ему истерики и орала, что он ничтожество, если бы не ее деньги, он бы и дня с ней не жил, что она в жизни не видела такого вялого, самовлюбленного типа, для которого лишний раз погладить жену все равно что пересечь океан в одиночку; что его вечернее шуршание газетой хуже пыток инквизиции, а его осторожность сильно попахивает трусостью, и будет лучше, если он в этом честно признается; что она прекрасно знает, как и сколько денег он от нее утаивает, и что в общем-то ей плевать, но дуру из себя она делать не позволит; что если бы он хоть затеял роман, бегал к любовнице, тогда она могла бы надеяться, что ей попался какой-никакой, но нормальный мужик; его чистота, с которой он носится как с писаной торбой, ей осточертела, и, если он так чист, пусть возьмет церковный приход и каждый день морочит головы старым девам и импотентам о вечном блаженстве в раю; что нельзя всю жизнь делать вид, что ты лучше и приличнее других, во-первых, потому, что это еще надо доказать, а во-вторых, потому, что не следует педантично тыкать грешников в неправедность, как котят в молоко, и, наконец, что ей противно дотрагиваться до его туши, а если она ненароком заглянет в ванну и увидит, как дрожат складки жира у него на боках, то не может есть целый день, того гляди, вывернет.
Манчини молчал. Еще не все, понимал он, главное, из-за чего Бакстер затеял разговор, впереди.
Хаймен подозрительно посмотрел на друга, в его глазах мелькнула настороженность, так бывает, когда человека прорвет, в какой-то миг он ужаснется опасной откровенности, скорее безрассудству, а потом решит: черт с ним! выложу все, будь что будет.
Бакстер подошел к Манчини, навис над ним, как скала, облапил — крошечное тельце затерялось в огромных руках, — прошептал в ухо:
— Меня посещают страшные мысли…
Манчини молча выпутался из цепких объятий, обежал вокруг стола, уставился на друга, хотел было сказать: если уж начал, договаривай! Оказалось, Бакстеру и не нужен толчок извне. Он обеими руками пригладил кольца волос, застегнул пиджак на одну пуговицу, что делал в минуты крайнего напряжения или выступая перед акционерами, и буднично сказал:
— Я должен заполучить ее деньги. Как премию за годы унижений. Понимаешь? Я должен ее… — Бакстер рухнул в кресло, металл жалобно скрипнул под тяжестью.
Страшное слово не прозвучало. Неважно. Оба поняли, что имел в виду Бакстер.
Манчини налил другу воды, придвинул стакан, Бакстер жадно выпил, благодарно посмотрел на Билли. Вот и все, казалось, говорил он. Что скажешь?
Манчини извлек ручку, вытянул из кожаного ящика листок бумаги, нарисовал тоненькую женщину в короткой юбочке, в туфлях на высоченных каблуках, чулки покрыл густой сеткой, почти зачернил, пририсовал фонарный столб, получилась женщина определенной профессии на промысле. Манчини погрыз ручку, добавил несколько локонов, выбивающихся из-под шляпки, родинку на губе, внимательно посмотрел на друга — Бакстер не сводил с него глаз — и жирными линиями крест-накрест перечеркнул вульгарное создание.
Губы Бакстера скривились: улыбка? или отчаяние? Он сжал руку Манчини и проговорил с придыханием, нараспев, как молитву:
— Я знал… всегда знал, ты меня поддержишь, что бы ни случилось.
Через час вызвал президент, сообщил, что согласно их рекомендациям открыты еще два лицензионных предприятия, которые, используя технологию и фирменные знаки головной компании, успешно вышли на рынок, ранее недоступный. Дела шли в гору. Манчини и Бакстер улыбались друг другу. Совсем по иным причинам. Все остались довольны.
Вечером за рюмкой Манчини выразился в том смысле, что в их стране, если люди могут так организовать дело, как удалось Бакстеру и Манчини, то, наверное, они решат, как… Билли щелкнул пальцами и рассмеялся. Бакстер даже не успел расплатиться, как делал всегда, поспешно и стесняясь неизвестно чего.