— Видишь ли, — сказал он, — я обратил внимание на одну штуку на пляже. Там люди сидят в шезлонгах часами. Загорают. Совершенно неподвижно, укрыв голову полотенцем или опустив на самый нос широкополые шляпы или кепки с козырьками длиной в милю. Лица не видно. К ним никто не подходит. Часами. А даже если и подойдут, то ничуть не удивятся, если с ними так и не заговорят. Разморило человека. Естественное дело. Понимаешь?
— Ни черта не понимаю!
Билли подошел к другу, положил руку на плечо, казалось, глаза его кричали: чудило! неужели не понимаешь? эх ты! ничего, слава богу, у тебя есть я, иначе не представляю, чем бы ты кончил. Билли плюхнулся прямо на пол, на ковер по старой студенческой привычке, подпер голову кулаком, склонил чуть набок и посмотрел на Бакстера с сожалением, как смотрят на деревенских дурачков или блаженных.
Бакстер разъярился.
— Кончай выдрючиваться.
Он выбрался из кресла, стянул пиджак, под мышками расплылись пятна пота. Кондиционер работал на славу, значит, Хаймен Бакстер нервничал не на шутку, он всегда потел в таких случаях, и Билли отлично знал это.
— Ладно, — Манчини привстал на локтях. — Чтобы разобраться с Салли, тебе нужно алиби. Устроим все так. Ты отправляешь ее в хороший отель отдохнуть, покупаться. За твой счет, разумеется. Деньков на десять…
— Может, на пять? — Бакстер не сумел скрыть, что в уме тут же прикинул, во что обойдутся пять дней в дорогом отеле, а во что — десять.
Манчини опять посмотрел на него с сожалением: время ли сейчас считать лишние сотни, ну пусть и тысчонку? Бакстер прикусил язык.
Манчини как ни в чем не бывало продолжил:
— Она отдыхает. Купается, бражничает и все такое. В один из дней ты звонишь ей по телефону и говоришь, что приедешь на денек. — Билли замолчал, подумал: — Нет, не годится. Она еще скажет кому-нибудь, что ждет мужа. Лишние люди ничего не должны знать. Давай по-другому. В один из дней ты приходишь на работу, и мы с тобой с самого утра запираемся в твоем кабинете. Совещаемся. Обычное дело. Никто не удивится, на нас только тут все и держится. Ты берешь билет на самолет. Час лета — ты на пляже. Она любит загорать?
— Обожает, — буркнул Бакстер, у него разболелась голова то ли от выпитого, то ли от напряжения, он понимал, что на сей раз Манчини говорит серьезно. Да тот и сам перестал строить рожи, говорил размеренно, продумывая каждое слово.
— Угу, — Манчини вскочил, забегал по комнате. — Я представляю все так. Она загорает в шезлонге, конечно же под самой невероятной шляпой, ей же всегда подай самое-самое. Ты подходить, опускаешься рядом, тихо говоришь: «Салли». Она, может, и взвизгнет самую малость, на пляже шум-гам, никто не обратит внимания. Может, и не будет шуметь. — Манчини снова умолк, что-то прикинул. — Понимаешь, тебе придется попотеть. Вдруг ты притопаешь на пляж, а она с кем-то треплется. Тогда обожди до тех пор, пока ее не оставят в покое. Главное, чтобы, когда ты подойдешь к ней, она была одна. Ну, купи бутылку воды. Мало ли, может, она попросила знакомого принести попить. Значит, ты толкаешь ее в бок и говоришь: «Салли! Мне удалось вырваться на денек-другой к тебе». Что она там отвечает, неважно. Проходит минут десять. Молча греетесь. Дальше ты достаешь шприц. — Манчини поймал недоуменный взгляд Бакстера. — Я уже все обговорил с врачами, шприц без иглы, контактный, просто приставишь к коже и надавишь, ребенок и тот справится. Ей конец. Симптомы? Вроде бы умерла от сердца, не выдержало сердчишко на солнце. Сплошь и рядом бывает. Натянешь ей шляпу на нос, и наша милая Салли будет загорать еще часов пять, а может, и больше. Лучше всего прятать труп среди людей. На видном месте. В этом вся идея. Ты на самолет — и сюда. Мы открываем кабинет и вываливаемся, еле живые после ожесточенной рубки, как у нас бывает, когда я предлагаю, а ты ни в какую. Вот в общих чертах.
Бакстер с трудом переваривал услышанное, сжал голову мощными лапами, помогая сказанному уместиться в мозгу.
— А как я выберусь из кабинета?
Манчини, оказалось, продумал все тщательнее, чем предполагал Бакстер:
— У тебя же есть запасная дверь, на черный ход.
— Не пользуюсь, там что-то заклинило, ни разу не открывал.
Манчини потянулся:
— Чудесно. Значит, все знают: дверь неисправна. Что ж, мы с тобой, два инженера, не откроем эту чертову дверь? В два счета. Откроем, а потом так закроем, будто железка с сотворения мира на запоре. Не думай о ерунде.
Что тут важно, чтобы для всех тебя и близко не было, когда с Салли что-то случится. Если бы она отошла в мир иной в вашем доме, когда ты сопишь в соседней спальне, тебе за всю жизнь не отмыться. А так? Никто и копать не станет. Подумаешь, сердце, все привыкли. А если и станут ковырять — я предусмотрел и такой случай, крайний, — у тебя алиби на все сто, даже на двести. Попробуй кто-то что-то доказать, ничегошеньки не выйдет, самый плевый адвокат не оставит камня на камне от такого обвинения.