Урок прошел удачно. Особенно понравилось Бакстеру, что врач убеждал его — шприца ваша мама и не почувствует, так, ощутит скользящее прикосновение, будто муха села и тут же взлетела. Бакстер моментально представил себя такой жирной мухой, которая бежит по телу Салли, впивается ей в горло и перегрызает. Он брезгливо поморщился, врач поинтересовался: в чем дело?
Бакстер смущенно улыбнулся и не стал вдаваться в объяснения. Он подумал, что, когда станет старым и больным, сам будет делать себе уколы и что подготовка к смерти Салли окажется способом, с помощью которого он отдалит собственную кончину. И еще. Пока Манчини болтал без умолку, Бакстер думал о похоронах Салли. О том, трудно ли ему будет всплакнуть? С удовольствием отметил, что глаза уже намокли, а значит, на похоронах он без труда пустит слезу. Бакстер размышлял о надгробном памятнике и почему-то решил, что плита должна быть непременно черной, остальное — на усмотрение скульптора, пусть поломает голову, ему же платят за вдохновение; он даже услышал свой голос, скорбный, чуть надтреснутый: «Я очень любил ее», в ту же секунду Бакстер решил, что без «очень» фраза приобретает большую глубину и прошептал вслух: «Я любил ее».
Манчини подозрительно посмотрел на друга.
— Ты что?
— Ничего.
Бакстер передернул плечами: чего пристал? Лишнего слова не скажи.
Манчини пообещал достать парализующий препарат к следующему утру. Бакстер не слушал, он и без того знал: все, что нужно, вплоть до мелочей, Манчини предусмотрит, а если Бакстер в чем-то выразит сомнение, еще обидится.
Машина неслась по шоссе Луп-820. Мысли Бакстера скакали от кладбища к цифре его счета, которая многократно возрастет после смерти Салли; от пляжа, усеянного шезлонгами с отдыхающими, к залу суда, о котором Бакстер нет-нет да и вспоминал. Какая-нибудь патлатая девочка-художница, разложив на коленях альбом, будет рисовать Бакстера в профиль и в фас: аккуратно заштриховывая тенями жирный подбородок и крылья мясистого носа, останавливаясь цепким взором на залысинах и удивляясь безобразным ушам обвиняемого. Потом встанет какой-нибудь шут, нашпигованный параграфами, чудо-юдо от закона, и промямлит, избегая смотреть в глаза Хаймена и в зал: «Мы, присяжные, признаем обвиняемого Хаймена Бакстера виновным…» Галиматья эта зовется вердиктом присяжных, и после его зачтения судьбе Бакстера не позавидуешь.
— Что с тобой? — Манчини покосился на друга.
Бакстер по привычке не ответил; не рассказывать же, как у него намокли ладони, когда зачитывали вердикт и девочки-группи, которых нанял адвокат Бакстера, чтобы зал проявлял симпатии к обвиняемому, вспорхнули и выбежали из зала. Все кончено: их вздохами и приветственными выкриками — Хаймен Бакстер не виновен! — не удалось повлиять на решение присяжных. Бакстера угробили. И девочки тут же потеряли интерес к клиенту, ему уже не поможешь, а тратить время понапрасну они не привыкли.
Манчини еще раз покосился. Бакстер боялся, что Манчини перестанет следить за дорогой, отвлечется, пытаясь его растормошить, и врежется в столб. Он торопливо ответил:
— Все в порядке. Смотри на дорогу, не то угробишь нас раньше, чем мы Салли.
— Ты! А не мы, — смеясь поправил Манчини.
— Ну я, я! — несколько возбужденно выкрикнул Бакстер, и неприятная мысль пронзила его: человек всегда один, сам выбирает свой путь, сам проходит по нему и все, кто встречаются на этом пути, всего лишь декорации. Разве объяснишь им, что он испытывает каждый раз, когда представляет белое плечо Салли, согнутую в локте руку, в которую он должен вонзить… нет, до которой он должен дотронуться шприцем.
Бакстер ослабил привязной ремень. Манчини левой рукой держал руль, правой протянул Бакстеру пластиковую карточку с фотографией какого-то типа. Оказалось, Манчини подумал и о том, что неплохо бы покупать билет на самолет, когда Бакстер отправится к Салли, по чужим документам. Почти наверняка продадут и так, без всяких документов. Но… вдруг попросят, пусть для Бакстера не будет сюрпризов.
Хаймен благодарно посмотрел на друга. Если бы не он! Хаймен гнал от себя лениво ворочавшуюся мысль. Почему Манчини принимает такое участие? Почему думает о безопасности Бакстера, как о своей, больше, чем о своей? Неужели только потому, что они дружны? Или?
Бакстер отругал себя. Глупости. Все яснее ясного. У них общее дело, они вместе делают хорошие деньги, их многое ждет впереди, они прекрасно сработались, и Манчини хочет, чтобы у напарника по бизнесу не болела голова из-за мысли о том, в котором часу возвращается домой его жена. Может, Билли прикинул, что деньги, которые достанутся Бакстеру, окажутся как нельзя более кстати для грядущего расширения? Может быть. В таком предположении нет ничего дурного. Билли, как каждый опытный делец, прежде всего заботится о расширении потому, что, если нет расширения, наступает застой, а за ним — конец. Все так просто.