В чем дело?
Бакстер, тяжело дыша, пролепетал: сердце. Салли спохватилась, переменила тон и — деваться некуда — предложила: «Может, приедешь на денек-другой? Придешь в себя. Всех денег не заработаешь». В устах Салли слова про все деньги звучали явной издевкой. Бакстер, тяжело вздыхая, попрощался: «Не смогу. Работы невпроворот. Позвоню еще». И швырнул трубку. Манчини ласково смотрел на друга. Все прошло как по писаному, главное — они понимали друг друга с полуслова.
Манчини осматривал Бакстера, будто видел впервые: внимательно, прощупывая взглядом каждый сантиметр. Хаймен не понимал, в чем дело. Манчини отошел в дальний угол, прищурился, покрутил головой, потом сообщил Бакстеру, что труднее всего запомнить человека в сером костюме (это на аэродроме), а в яркий солнечный день лучше всего облачиться в белое и однотонное — никаких ярких пятен. «К счастью, — сказал Манчини, — внешность у тебя достаточно бесцветная. — Бакстер даже обидеться не успел. — Галстук придется сменить, яркие желтые слоники на синем ни к чему. Да и вообще можно обойтись без галстука».
Бакстер — в который раз — восхитился предусмотрительностью друга, и более всего тем, что Билли делает все возможное, чтобы никто никогда не доставил Бакстеру неприятности.
У Бакстера за ухом краснел небольшой, но глубокий шрам, память о неприступном заборе в детстве. Он дотронулся до глянцевито-блестящей кожицы:
— Может, лечь в больницу на иссечение?
Билли несколько раз пробежал по кабинету, понимал: Бакстер издевается. Или Хаймену надоело восхищаться дальновидностью Билли, захотелось прибегнуть к отрезвляющему душу? Манчини пресек попытку в корне, вплотную приблизился к Бакстеру и прошипел:
— Если что не нравится, можешь поступать, как тебе вздумается. А шрам, между прочим, я бы припудрил.
Игривость вмиг слетела с Бакстера, он зажмурился, подивился гипнотическому дару Манчини, потому что, сам того не желая, представил себя в парфюмерном магазине выбирающим пудру. Вам какую? Французскую? Итальянскую? Подороже? Подешевле? Хаймен, как ему казалось, безразлично скользнет по миловидному личику продавщицы и скажет: «Мне погуще. У дочери прыщи. У них вечеринка. Чтобы запудрить, чтоб никто не видел. Понятно?»
Неожиданно Бакстер забеспокоился. Вдруг в кабинете запрятан микрофон? Бывает. Сам слышал, что такое случается. Вдруг кто-то наложил лапу на их тайну и только ждет подходящего момента.
Бакстер вспотел, потерянно пролепетал, кивнув на потолок:
— Думаешь, здесь ничего такого нет?
Манчини не удивился. Он хотел показать Бакстеру, как близко к сердцу принимает его волнение. Наклонился к другу, потрепал по плечу, улыбнулся так лучезарно, что все страхи Бакстера улетучились в ту же секунду; только совсем в глубине зрачка затаился испуг, детский, наивный, готовый исчезнуть навсегда, если кто-то, кому Бакстер доверяет, скажет хоть слово утешения. Билли улыбался:
— Если помнишь, об аренде помещения договаривался я. Перед тем как въехать, я обнюхал здесь каждый дюйм, особенно в наших кабинетах. Может, я тебе и не говорил, тут поработали с отменной аппаратурой. Обнаружили бы самого крохотного «клопа». — Билли кивнул на приемную, где сидела не в меру любопытная секретарша. — Что касается мадам, мы специально предусмотрели ее, как нужный нам канал утечки. Помнишь? Я лично просил Хартмана прислать толковую девицу с обязательной склонностью к подслушиванию и болтливости. Он еще вылупил свои бычьи глаза и проскрипел: «Ничему не удивляюсь, я найду такую, но, право, в нашем мире не соскучишься».
С первого дня Салли Сэйгон загорала. Белая панама скрывала лицо. Она загорала ровно полчаса и потом отправлялась купаться. Плавала Салли хорошо. Каждый раз, когда она входила в воду или выходила на песок, на нее неотступно смотрели мужчины. Молодые и пожилые, веселые и хмурые, разные. Каждый думал о своем, а Салли думала, что здорово, когда на тебя смотрят мужчины, потому что это означает шанс, надежду, ожидание. Значит, ты кому-то интересна. С твоей персоной связывают… Что именно? Время покажет. Она не считала, как многие примитивные натуры, что все мужчины одинаковы. Иногда мысленно она вела монологи с будущими вздыхателями.
— Вы слишком вялы, Джон…
— Вы, Том, своей говорливостью хотите скрыть растерянность. Напрасно, всем все видно…
— Вы отличный парень, Саймон, но не в моем вкусе. Что это значит? В вашем присутствии я чаще думаю о церкви, чем о кровати…