Еще Бакстер прикидывал, что его деньги плюс деньги Салли заставят его о многом задуматься. Жизнь его не станет проще. Напротив. Но… появятся новые возможности, и подумать о которых раньше он не смел. И еще Бакстер поймал себя на желании щедро поделиться своей удачей. Вот только с кем? С родителями? Нет, ничего такого, что стоило бы благодарности, они для него не сделали. С друзьями? В сущности, их нет, не считая Билли, но и тот скорее деловой партнер, и вознаграждение ему Хаймен уже предусмотрел. С женщиной? Такой пока не нашлось, она, конечно, появится, и Бакстер начнет ломать голову, кто ей приглянулся — Хаймен Бакстер, одутловатый тип с брюшком и вьющимися волосами? Или его деньги? Придется учиться. Чему? Как прикидываться человеком со стесненными средствами, иначе никогда не узнать подлинных чувств женщины к тебе. Неприятно же убедиться впоследствии, что полюбили не тебя, а твой банковский счет.
День прошел суматошно. Вызывал глава фирмы, сказал: не за горами расширение. Манчини кивал, улыбался и делал все, чтобы понравиться.
Бакстер же вел себя неожиданно независимо, неожиданно даже для самого себя. Никакой наглости, разумеется. Но… какая-то спокойная уверенность, которой раньше не было. Хаймен чаще, чем обычно, встречался глазами с президентом и позволял себе мысленно усмехаться над некоторыми словами патрона, зная, что в его взгляде — обычно покорном взгляде Хаймена Бакстера — проглядывает явная насмешка.
В отношениях троих возник новый, неизвестный фактор, о котором никто не говорил вслух, но наличие которого не вызывало сомнений.
Бакстеру понравилось это чувство. Он оставался все тем же человеком, но теперь чьи-то мнения о нем разбивались о деньги, которые оставила ему Салли. Бакстер думал: такой я или сякой; говорю глупости или сыплю отборным зерном мудрости — не имеет значения, потому что моя жизнь не зависит от чьих-то мнений. Я могу работать для удовольствия, могу в любой день укатить куда глаза глядят, встречаться с незнакомцами на любых широтах, болтать в тихих, уютных барах, что разбросаны по всему миру, выслушивать рассказы о бедах, которые случаются с разными людьми, и поражаться, что беды всюду такие разные и такие одинаковые, вежливо улыбаться и уходить, чтобы никогда больше не встретить тех, с кем случилась беда. Я могу распоряжаться собой так, как того хочу только я.
Впервые Бакстер закурил, не спрашивая разрешения, зная, что президент не выносит табачного дыма, во никогда не скажет об этом.
Что-то изменилось. Президент скомкал конец беседы, он не мог понять почему, но отчетливо чувствовал, что с сегодняшнего дня Бакстер стал вровень с ним, и ничего тут не поделаешь.
Манчини сразу все понял. Уловил неудовольствие президента и, чтобы сгладить напряженность, позволил себе несколько промахов: на их фоне поведение Бакстера не казалось таким вызывающе непонятным. Билли продемонстрировал — в который раз — отменный нюх и дружеское расположение к Бакстеру.
Правда, жертвы он принес столь очевидные, что и президент их заметил. Хотел Билли того или нет, он выиграл в глазах сразу двоих. Президента потому, что тот мгновенно оценил жертвенность Манчини, готовность пострадать ради друга. Бакстера потому, что Хаймен видел, как Билли вытягивает его, хочет сгладить неожиданную ершистость, скрыть явное желание утвердиться.
«Билли не промах», — подумали и президент и Бакстер.
Прощаясь, президент на минуту замолчал, обвел глазами своих самых доверенных помощников и в чуть ироничной манере сильных людей, умеющих признавать поражения, уточнил:
— Надеюсь, что бы ни произошло, мы остаемся друзьями…
Все трое улыбнулись. Все шло как всегда, только Бакстер первым протянул руку для прощания, и президент ничуть не изумился, давая понять, что принял новые правила игры.
Бакстер не то чтобы опасался, но не исключал, что Билли сделает ему выволочку, как-то прокомментирует выпад. Манчини промолчал. Бакстер отметил, что и для Билли он стал другим, не прежним Хайменом («Здорово, Хай! Хлопнем по банке пива, Хай! Может, тебя развеять, Хай? Подставить хорошенькую мордашку?»), а совершенно незнакомым человеком, то есть вроде бы тем же человеком, но… с совершенно иными возможностями.
Бакстер обнял Манчини за плечи и, особенно не думая (он сообразил, что среди прочих преимуществ его нового положения есть и такое — особенно не задумываться), брякнул: