Никогда он еще не видел такой улыбки у Салли. Если порубить на мелкие кусочки веревку висельника, топор гильотины и ремни от электрического стула и все перемешать, получится как раз то, что изобразили пухлые губы и широко открытые глаза Салли. Хаймен отпрянул. Салли поднялась:
— Не будем больше говорить о ерунде.
Бакстеру показалось, что сейчас, сию секунду голова лопнет и страшная внутренняя дрожь разорвет его на части; он едва сдержался, чтобы не вцепиться ей в глотку.
Через две недели Бакстер покинул фирму. Все сожалели. Особенно Билли. Хаймен целыми днями сидел дома, наливал воду попугаям, подбрасывал прожорливым птицам нарезанные кусочки фруктов, зерна и старался, чтобы Салли застала его за этим занятием.
Однажды пришел Манчини, выиграл подряд четыре партии в шахматы и сказал, что хотел бы серьезно поговорить с Бакстером. Салли ушла к себе.
Билли долго ходил вокруг да около, потом, видимо устав, рубанул:
— Хай, мы с Салли будем жить вместе. Тебе придется уехать.
Бакстер хотел спросить: куда? Вовремя понял, как глупо прозвучит вопрос. Он жадно выпил (последнее время от него частенько попахивало):
— Слушай, Билли, я, конечно, уеду. Дом ее и все здесь ее, и даже воздух и трава здесь ее. Не бойся, уеду. Только скажи, что вы со мной сделали? Ты же знаешь что-то? Скажи. Как вы обманули меня? Обобрали, как ребенка. Не хочешь? Ладно. Одного не пойму. Сообщение в газете было? Определенно. Значит, Салли погибла. Нет сомнений. Что же потом случилось?
Манчини вынул бумажник, достал фотографию. На фоне синего неба и моря отчетливо видны фигура и лицо Бакстера, склонившегося над шезлонгом с женщиной.
Хаймен вырвал фотографию. Стопроцентная улика — он убивает Салли.
— Так я ее убил? — выдавил Хаймен. — Может, это не она? Там! — он кивнул на кухню. — Не Салли? Может, грим или еще что?
Бакстер вскочил. Казалось, войди сейчас Салли, он набросится на нее, сорвет одежду, ногтями начнет сдирать кожу, лишь бы удостовериться, что перед ним не его жена.
— Глупости. — Манчини сгреб фигуры. — Салли и есть Салли, дурачок. Я когда-нибудь расскажу тебе все.
Бакстер дотронулся до рукава Манчини.
— Я не сержусь. Ты сильнее и выиграл. Так всегда бывает. — Он подумал, что на деньги, оставленные дедом, купит себе крошечное дельце и заживет тихо и спокойно в забытом богом городке с чистым воздухом и красивыми закатами.
Манчини дотронулся до фотографии.
— Видишь ли, Хай, фото против тебя. Придется выкупить или…
Бакстер даже не испугался, все выгорело. Рухнула надежда на небольшое дело и сказочный городок в глубинке. Он, собственно, и не рассчитывал на такую удачу, понимал, что еще не расплатился за решение убить Салли.
— У меня нет денег, — тихо сказал Бакстер. — Ты же знаешь. Все, что было, я отдал за Салли и ничего не получил назад. Вы будете жить здесь, а мне придется что-то придумать. Мне понадобятся деньги, хоть чуть-чуть…
— Значит, чуть-чуть есть? — Манчини улыбнулся. — Я знаю, что есть. Давай, Хай, не жмись. Зачем тебе деньги? От них одни хлопоты. И потом, — он потряс фотографией перед носом Бакстера, — разве такая фотография не стоит какой-то жалкой фермы?
Бакстер на минуту подумал, что мог бы уничтожить Билли, одной рукой вытряхнуть мозги и… Нет! Только не тюрьма. Он будет бродяжничать или найдет себе работу; он неплохой специалист, репутация его не пострадала. Кое-какие неприятности с женой? С кем не бывает. Образ жизни, конечно, изменится. Будто чья-то невидимая рука возьмет Хаймена Бакстера за шиворот и перенесет с верхней полки серванта на нижнюю. Что же… На нижней, хоть и глухой, и скучной, без стекла, в затхлости и под замком, тоже живут.
Бакстер поднялся.
— Хорошо, Билли, я заплачу.
— И не забудь дать развод добровольно и без претензий.
Куда уехал Бакстер, никто не знал. Где-то устроился, как-то перебивался, а привычка из старой жизни осталась: читал в газетах разделы бизнеса, встречал имена людей, которые когда-то жали ему руку и говорили, что он далеко пойдет. Однажды он прочел, что некая Салли Сэйгон обобрала до нитки мистера Билли Манчини и скрылась. Бакстер улыбнулся. Забавно. Он давно не злился на Билли и даже находил прелесть в новой жизни. Совершенно перестал ценить деньги, и ему хватало.
Прошло лет пять, может, и больше. Однажды в баре облысевший Бакстер увидел, как в вертящуюся дверь вошел человек.
Не может быть!
Маленькие семенящие ножки. Жгучие глаза и стремительность.
Не может быть!
— Билли!
Человек вздрогнул. Поискал глазами.