Бакстер вспомнил нелепую позу Салли на пляже, прикусил губу от омерзения.
— А что с Салли?
Манчини пожал плечами, полез в карманы, потом, словно что-то вспомнил, махнул рукой.
— Года три таскал с собой копию медицинского заключения. Ей конец. Наркотики. Не перенесла увядания: постарела, подурнела. Помнишь, я предвидел… Помочь ничем нельзя. Поздно. Ее консультировал Роберт Миллер. Шишка из Миннесотского университета. Дока по наркотикам. Сказал: конец.
Бакстер сразу смекнул, что Билли врет. Про Салли. Утешает себя. И его Салли использовала, как Хаймена, выжала до капли и отшвырнула, как банановую кожуру. Бакстер сразу догадался. Он словно вблизи от себя увидел Салли, худенькую, подтянутую, в окружении галдящих поклонников.
Манчини нащупал в кармане какую-то бумагу, протянул Бакстеру.
— Что это? — Бакстер вертел бумагу с гербовыми печатями и грифами.
Манчини облизнул пересохшие губы, заерзал на стуле, и Бакстер успел подумать, что Билли проиграл еще больше, чем он, проиграл все, и теперь ему осталось последнее — сыграть в благородство. Бакстер даже порадовался собственной проницательности, когда все так и оказалось. Билли искал тихую гавань, покровительство и знал, что Бакстер если еще не выплыл, то все-таки стоит на ногах.
Бакстер широко улыбнулся:
— Что это?
— Письменное признание под присягой с моей подписью. Тут все, что тогда произошло с нами, в подробностях. Крючкотворы называют аффидевит. Я здесь не случайно. Искал тебя, чтобы отдать. Эта бумага отмоет тебя добела.
Манчини отколупнул кусок грязи от засаленных, вечность не глаженных брюк.
Бакстер пробежал бумагу. Отер лоб салфеткой. Бог мой! Все, как и рассказал Билли, слово в слово: подмена, укол, кукла, кража из морга… С такой бумагой он поднимется вновь. Даже если только продаст право на описание своей жизни газете или кому из писак. Правда, Манчини крышка. Лет на…
Бакстер вздохнул, посмотрел прямо в глаза Билля, аккуратно перегнул бумагу пополам, разорвал раз и еще раз, опустил клочки в пепельницу.
Впервые в глазах Манчини мелькнуло облегчение.
Бакстер кивнул на улицу.
— Смотри, какой денек. Жарища. У нас тут пляж неподалеку. Не хочешь? Купнемся. Потянем пивка…
Манчини спрыгнул с круглой, обтянутой кожей шляпки, ладошки молитвенно сложились.
— Согласен.
Бакстер, выходя, шепнул пару слов бармену. Шли молча. Каждый думал о прожитом и плакал и смеялся, только в себе, никому не показывая вида, поди догадайся, что там у них внутри. Обычное дело: двое мужчин средних лет отправились на пляж в солнечный день.
Часа через три распрощались. Манчини хотел спросить: не таишь зла? Не стал. И без того понял: прощен. Он потер заросший подбородок, помялся:
— Не одолжишь две-три сотни? Отдам непременно.
— Какие разговоры. — Бакстер обнял Билли. — Сейчас не могу. Будут через день-другой. Дай адрес, переведу.
Манчини протянул карточку с адресом, еле слышно проговорил:
— Пиши.
Бакстер, перед тем как двинуть в центр, хлопнул Манчини по плечу, смеясь, сказал:
— Не думай ни о чем. Живи спокойно. Ничего и не было. Как ты сказал однажды: ни-че-го!
Крохотная фигурка Манчини скрылась за поворотом. Бакстер вернулся в бар, подошел к стойке, наклонился к оттопыренному уху толстяка в белом пиджаке:
— Тэдди! Верни-ка мне те бумажки, что я швырнул в пепельницу.
Бармен расплылся. Бакстер сунул бумажки в карман, туда, где уже лежала карточка с адресом.
Склеить шесть клочков, что сделать куклу, — пара пустяков.
Василий Веденеев
«ПЧЕЛА» УЖАЛИТ ЗАВТРА
Четверка «фантомов», резко опустив носы, спикировала вниз, метнув из-под скошенных крыльев длинные огненные молнии ракет; глухо ухнула земля от взрывов, противно потянуло гарью, уши заложило от визга и криков раненых. Новое пике, вновь из-под крыльев скользнули стрелы ракет, еще один удар, словно бьют тяжким молотком в широкую грудь земли. Сразу стало нечем дышать, и Сэм Грант… проснулся.