На выстрел примчались двое в масках. Узнав, в чем дело, один довольно заржал, второй подошел к сердечнику, спросил, где его лекарство, сходил, принес и даже не забыл дать запить. Этот — секретарша прозвала его про себя «вежливый» — был единственный, кто не ругался, не орал, не бил заложников. Обошел всех, спросил, не нужно ли кому чего, сходил еще раз за водой, а когда у одного из лежавших начались судороги, помог ему встать и прогуляться по комнате. Нескольких человек сопроводил в туалет. («Не Философ, а сестричка милосердия», — фыркнула девица.) Кто-то, осмелев, попросил закурить — вежливый не отказал и даже сам поднес зажигалку.
Потом он ушел, и эта омерзительная тварь в джинсовом костюме снова разоралась, потребовала, чтобы никто не шевелился, раза два прошлась вдоль шеренги лежащих, поигрывая автоматом, — совсем как надзирательница в концлагере, — кого-то ткнула ногой, потом уселась в кресло, автомат на коленях, время от времени отпускала замечания: «Лежать смирно, свиньи!»
Они слышали потом перестрелку внизу, ждали, что полиция ворвется в здание, и боялись этого. Шансов на то, чтобы уцелеть во время штурма, у них не было. Незадолго до этого трое в масках притащили в зал какие-то свертки, провода, плоскогубцы и долго возились в углу. Скосив глаза, женщина увидела на столе объемистый котелок, заметила, как один из террористов (на его лице в отличие от других не чулок с прорезью, а что-то вроде карнавальной маски, и, когда он насвистывает или ухмыляется, видно, что во рту у него не хватает двух зубов) доставал из котелка темные продолговатые брикеты, брал плоскогубцы и проволоку и начинал что-то крутить и привинчивать.
Перехватив взгляд секретарши, щербатый ощерился еще больше: «Смотри, смотри, — сказал он, — и остальные тоже могут полюбоваться. Знаете, что это? Нет? Так знайте: одной такой штуки хватит, чтобы всех вас на куски разнесло, а тут у нас их вон сколько — целых двадцать. Вот пусть только кто попробует тронуть проводок — и все вы полетите высоко-высоко, почище астронавтов». — И громко захохотал над собственной «остротой».
Спасение могло прийти теперь только от правительства, если оно согласится выполнить условия этих буйнопомешанных. Но шансов на такой исход было немного. Оставалось еще уповать на чудо, но на него шансов было еще меньше. Особенно после того, как в зал вошли трое, увели беднягу атташе, а через несколько минут все услышали выстрелы. И мерзкая девица прокомментировала: «Все, одному крышка». И когда пришли за ней, секретарша была уверена: настала ее очередь. Но случилось неожиданное: то чудо, в которое ни она, да и никто другой не верил.
— Скажите, — спросил комиссар, — сколько заложников они захватили? Точно ли тридцать шесть, как они пишут?
Этого секретарша не знала. Хотя вполне может быть. Тогда другой вопрос: а сколько террористов в посольстве? Лично она видела пятерых, но, наверное, есть и еще, но точно она тоже не знает. Да, вот что: один из них ранен. Комиссар напрягся: ка́к ранен? Кем? Да, ранен в перестрелке с вашими полицейскими. Это она слышала своими собственными ушами. Дело было так. В комнату зашел террорист, тот самый длинный грубиян, спросил, кто здесь врач, забрал его с собой и увел. Когда они возвращались, она услышала, как врач убеждал Длинного: «Его нужно срочно в больницу, на операцию, пулевое ранение в живот — я ничего не могу для него сделать». — «Заткни свою вонючую пасть, — посоветовал этот хам, который, видимо, без ругани не мог и двух слов связать, — без советов обойдемся». Сдал врача под охрану девице и ушел.
«Вот оно как, — думал про себя комиссар, — это здорово, на одного меньше. Это просто прекрасно. Прекрасно, да не очень, — тут же мелькнула другая мысль. — Все равно их должно остаться шестеро, и этого вполне достаточно, чтобы устроить кровавую бойню. Ну почему, почему все это не случилось месяцем раньше, когда он, комиссар, был в отпуске?»
Он выглянул в окно. За полицейским оцеплением бесновались сбившиеся в кучу репортеры. Ждут, как свора, когда им швырнут их кость — выдадут на растерзание эту несчастную секретаршу.
— Послушайте, — обратился к ней комиссар, — эта пишущая братия, как вы понимаете, разорвет меня на клочки, если я лишу их возможности снять вас и задать вам несколько идиотских вопросов. Вы как, в состоянии все это выдержать?
Женщина замахала руками:
— Если можно, господин комиссар… умоляю, у меня нет никаких сил, пожалуйста, сделайте так, чтобы меня оставили в покое. Завтра — пожалуйста, но только не сегодня, не сейчас.