Только после того, как пробы воздуха были взяты, розыскная группа прошла в студию. Врач принялся за осмотр, защелкал своим аппаратом фотограф, искал отпечатки пальцев эксперт, диктовал инспектору протокол Хуан Монтенегро.
«…Чаро Мондрагон сидел за пультом. Марисоль Сальдивер — в дикторском кресле».
В дикторском кресле… Значит, велась запись. Монтенегро глянул на стационарный магнитофон. Пусто. Бобины с пленкой нет. Тот, кто стрелял, забрал ее с собой.
— Ну-ка, — сказал комиссар, обращаясь к эксперту, — возьмите пробу воздуха еще и отсюда. Да, да, возле этого штырька, на который ставится бобина.
Второй шприц оказался извлеченным из чемоданчика эксперта и был пущен в дело.
— Опросите соседей по площадке и вообще всех, кого застанете из живущих в подъезде. — На этот раз приказание было обращено к Серхио Коломе. Инспектор, молодой, высокий, стройный и подвижный, резво направился к выходу.
— Завтра вечером еще раз опросите жильцов — тех, кого сегодня не застанете дома, — бросил ему вслед комиссар. Он отпустил затем врача, эксперта и фотографа, закончивших свои дела, а сам прошел в гостиную, где ссутулился на диване Фермин Валенте. Толстяк поднял склоненную голову, встретился взглядом с полицейским. Что было в этом взгляде? Страх вроде бы? Затравленность? Или просто застывшая ошеломленность рядового законопослушного человека, нежданно-негаданно столкнувшегося с преступлением?
А Валенте в свою очередь разглядывал комиссара. Ишь, белобрысый какой. И въедливые глазищи отдают зеленовато-синей бирюзой. Не похож на доминиканца. Скорее — на янки.
— Меня зовут Хуан Монтенегро, — представился полицейский, усаживаясь в кресло.
Выходит, все-таки доминиканец. Бывает же. Наверное, мамаша согрешила с американцем. Не только волосы и глаза — и лицо-то какое-то нездешнее, север проступает в его решительных твердых чертах.
— Итак, — продолжал полицейский с внешностью янки, — давайте побеседуем. Подсаживайтесь сюда, за стол. И назовите себя.
— Фермин Валенте, сотрудник радиостанции «Эль Конде». — Он подтянул к столу легкий стул с плетеным сиденьем и спинкой. Уселся.
— Фермин Валенте, — повторил комиссар, записывая имя и фамилию в протокол допроса. — Расскажите о себе, сеньор Валенте.
Тот рассказал, кто он и что и как заделался служащим «Эль Конде».
— Вижу, платил вам Мондрагон не слишком щедро.
— Больше не мог, видать, да я ему все равно был благодарен. Инвалид ведь я. Устроиться нелегко. А тут, на радиостанции, и работа к тому же интересная… была. — И это словечко «была», добавленное после паузы, прозвучало с горечью.
— Есть кому продолжить бизнес сеньора Мондрагона?
В ответ отрицательное — и печальное — покачивание головой:
— Он холостой был. Детей соответственно нет. Отец недавно умер, мать — старуха. Она, наверное, продаст радиостанцию.
— Из квартиры что-нибудь исчезло?
— Нет, я обошел все комнаты, ничего вроде бы не украдено.
— Завещания Мондрагон не оставил, вы не в курсе?
— Не знаю, думаю, что нет. С чего бы ему, человеку нестарому, составлять завещание? Впрочем, надо снестись с адвокатом, услугами которого пользовался шеф.
— Зовут адвоката?..
Валенте назвал имя, и комиссар сделал запись, подумав: «Снесемся, снесемся, обязательно снесемся. И если окажется, что завещание есть и что оно в твою пользу, я тебе не завидую. Кстати, как у него там с алиби?»
— Расскажите, чем вы занимались после шести часов?
— Утра?
— Да нет же, — досадливо ответил комиссар. — Я вас спрашиваю о вечере. (Врач сказал ему, что, судя по всему, убийство произошло в шесть — в половине седьмого. Вывод, конечно, предварительный. Более точное заключение — после вскрытия.)
— В шесть я был на пляже Бока-Чика.
— С женой? С друзьями?
— Один.
— Что так?
— Дело в том, что я на пляж не собирался, потому ни с кем из приятелей предварительно не сговаривался.
— Не собирались, но собрались?
— С женой повздорил, вот и убрался из дома. А в такую погоду, когда делать нечего, лучше всего на пляже.
— Но там хоть знакомых-то каких видели?
— Нет, не видел. И думаю, что вряд ли кто видел меня. Так что алиби у меня нет. Вас ведь это интересует, верно?
— Верно.
— Нет у меня алиби, — повторил Фермин Валенте, — только рассудите сами — зачем мне смерть моего друга и шефа?
Да вроде бы и впрямь смерть Мондрагона ему ни к чему. Если, конечно, завещание не в его пользу.