Аккуратно подстриженные брови комиссара (не подстригай он их, раскудлатились бы до неприличия) вопросительно поднялись, он заметил:
— Бизнес, конечно, грязный — пользоваться бедностью слаборазвитых стран, покупая у них право на захоронение ядовитых отходов. Да, бизнес грязный, но, увы, вполне законный. Не понимаю, почему ваше ведомство заинтересовалось мистером Барнабе.
Возникшее недоумение было тут же рассеяно. Оказалось, что сделка не состоялась: запротестовал врачебный корпус островов, начались народные волнения, и тогда Анри Барнабе досадливо обронил якобы такую настораживающую фразу: «Отходы можно захоронить и втайне, негласно. Обойдется не дороже. А то и дешевле». Неосторожные слова сорвались у американца, когда он успокаивал свои нервы двойным виски со льдом в компании какой-то местной красотки нестрогих нравов.
— …знавшей английский язык?
— Нет, — продолжал рассказывать Майлс, — девица английским не владела, что не мешало подвыпившему бизнесмену ораторствовать перед ней в одном из ночных клубов, что на окраине столичного города Нукуалофе. Откровения расстроенного американца расслышал его соотечественник — некий Джерри Флетчер, престарелый ветеран вьетнамской войны, ныне промышляющий поставками в Королевство Тонга знаменитого пива «Будвайзер». Он сообщил об услышанном в посольство, а то — в ФБР.
— Захоронение ядов на чужой территории втайне от местных властей — тяжкое преступление. Выходит, что мистер Барнабе не так уж осмотрителен в своих поступках?
— И да и нет. Его психологический портрет, составленный в ФБР, позволяет утверждать: состоятельный чикагский бизнесмен, выбившийся в люди с неимоверным трудом, ради сохранения достигнутого положения вполне способен поступиться свойственной ему осторожностью. А в его компании положение сейчас критическое. Она несет непосильные убытки из-за отходов производства. Хранить их на землях, принадлежащих концерну, негде. Приходится арендовать складские помещения, что стоит безумных денег. Единственный выход — вывезти отходы за пределы Соединенных Штатов. Это, конечно, тоже стоит денег, однако сравнительно умеренных.
Хуан Монтенегро кивнул, показывая, что понимает суть проблемы и что слушает внимательно.
Барри Майлс повел дальше свой рассказ. Анри Барнабе взяли под наблюдение, хотя полной веры словам Джерри Флетчера нет. Личность он достаточно темная, делец нечистоплотный. Самое же главное — это то, что поначалу он пытался стать посредником между принцессой и «Хатчинсон компани», но его услуги были отвергнуты. Так не оболгал ли он Барнабе с досады?
— И что же дало наблюдение за Барнабе?
— Пока ничего. На островах Королевства Тонга никаких тайных захоронений не делалось, что установлено точно. Из Нукуалофе американец вылетел в Санто-Доминго. Ничего подозрительного в его здешнем времяпрепровождении нет. Отдыхает человек, и только.
Выслушав затем ответный рассказ комиссара о преступлении на улице Эль Конде, агент ФБР пообещал:
— Узнаю что новое — сообщу.
«А не было ли у этого Барнабе интрижки с женой судовладельца?» — такая мысль пришла Монтенегро на ум, когда он выходил из представительства ФБР.
Мысль надлежало проверить.
Рабочий день, если брать в расчет его границы во времени, окончился. Но, как справедливо учат груды детективов, заполнивших мир, для сыщика эти границы — вещь условная. Был самый пик часа «пик», когда комиссар направил «фольксваген» к жилищу однорукого радиста. Быть может, Фермин Валенте что-нибудь знает об отношениях американца с Марисоль?
Задумавшись, он чуть не стукнул у светофора впереди идущую машину. За рулем — дама. Молоденькая девушка, точнее. Он увидел это, когда, приоткрыв дверцу, она высунулась наружу и пригрозила ему кулачком. Некрасивенькая девушка, носатенькая, патластая, и все же милая привлекательностью молодости. Хуан улыбнулся ей, нажал на клаксон, то ли заигрывая, то ли просто давая понять, что уже включен зеленый свет, — пусть автомобилистка понимает как знает. Девицы сейчас, в начале шестого десятка, стали притягивать его. Однако воли себе он не давал. Боялся СПИДа. Да, да, комиссар уголовной полиции, справедливо известный как человек неробкого десятка, смертельно боялся СПИДа. Одно ведь дело — профессиональный риск, связанный с азартом погони к тому же. И совсем другое дело — смертельная опасность, которой подвергаешься ни за что ни про что, кто что ни говори. Ни за что ни про что? Хуан ухмыльнулся. Почем знать, будь он юнцом, думал бы иначе, глядишь. В последние годы он был верен одной своей старой приятельнице, годков на десять его помоложе. Любовь? Да нет. Привычная необременительная привязанность. Полюбить он еще в состоянии, пожалуй, но совсем молодую. Он ловил себя иногда, что при какой-нибудь случайной встрече — в гостях, на вечеринке, в театре — вдруг жаркая нежность подымалась в душе, порожденная милым юным личиком. Но как подымалась, так и опадала: если на случайные связи с прелестницами он не шел, устрашенный «чумой двадцатого века», то серьезные чувства к девам глушил в зародыше, отлично сознавая, что неравный возрастной брак рано или поздно с неизбежностью закончится катастрофой, да еще и смешной катастрофой, а это уж и вовсе постыдно для старого холостяка, привыкшего в былые годы к успеху у женщин.