Мастер… Выл ли мастером Хуан Монтенегро? Он полагал, что да, и, скорее всего, не без оснований. Но понимал он и то, что не является какой-то там сверхъяркой звездой сыска. Первоклассный специалист? Да! Одаренный «от бога» расследователь криминальных шарад? Да! Только ведь и это немало. Хорошо, когда дело ладится, тогда и работа не в тягость. Скверно, когда человек работает лишь ради хлеба насущного. А сколько их, таких людей! Комиссар всегда их жалел. Сам он трудился на «сыщицком поприще» пусть с умеренным, но все же удовольствием. С умеренным в том смысле, что иногда хотелось, чтобы работы было поменьше, чтобы была возможность побыть на природе, чтобы больше времени оставалось для отдыха, для развлечений. Для жизни, черт побери! Хотя и служба, конечно, часть жизни. И жизни полнокровной, если служба — в радость.
Родился ли он для той деятельности, что ему выпала? Сам он считал, что родился для творческой работы. К таковой он относил и сыск. Но мог бы, ему казалось, быть и режиссером, скажем. И ученым-исследователем, специалистом по интересующей его о юности экологии. Или журналистом. А то и писателем. Почему бы и нет? Во всяком случае, автором криминальных романов он точно мог бы стать. Монтенегро усмехнулся. «Еще, может, и стану, — подумалось. — Вот выйду на пенсию и попробую себя в новом качестве. Здесь своих, доминиканских детективов, считай, нет. В ходу американские авторы. Кто знает, глядишь, стану основоположником доминиканского детектива».
Разговор между тем подходит к концу, заканчиваясь сообщением, которое комиссар не оставляет без внимания.
— Мне звонила мать Мондрагона, — говорит Валенте. — Вся изошлась в плаче, бедняжка. Сказала, кстати, что готова выделить тысячу песо тому, кто поможет раскрыть преступление, представив ценные сведения.
Выйдя на улицу, комиссар опять наведывается в будку телефона-автомата. Конечно, мать убитого не худо бы навестить лично. Но это — после. Не до того сейчас.
Сеньора Мондрагон? Монтенегро говорит слова соболезнования, сочувствия. Пытается успокоить старую женщину. Только как тут успокоишь? Ему нужно получить подтверждение, что сеньора Мондрагон готова выделить премию за поимку преступника, и он это подтверждение получает.
Дура! Неужели же он женится на немке? Да, говорила она себе, да, все началось с него, с этого холеного, изнеженного барчука, студента Института международных отношений, приехавшего тем далеким жарким летом в родной Новосибирск на каникулы. Гэл, так называл он себя, образовав американское имечко из исконно русского — Глеб, был, как говорится, из хорошей семьи: отец принадлежал к клану «отцов города», мать, когда-то в прошлом скромная врачиха, держала себя соответственно — «знатной дамой». Замашками «принца» отличался и отпрыск: вежливо-высокомерные манеры, снисходительные усмешечки, иронический прищур глаз. А как он одевался! Как уверенно, независимо держав себя в ресторанах, куда он водил Элеонору! Было от чего закружиться голове, девчонка-то она была неизбалованная, непривычная к легкой веселой жизни: какое уж тут веселье, когда ты, Элеонора Берг, немка, чья семья выкорчевана рукой «отца народов» из двухсотлетнего зажиточного, обустроенного гнезда в Поволжье и брошена в казахстанские степи. Эля радовалась до смерти, что вырвалась на учебу в Новосибирск, в педагогический институт. Она готовилась стать учительницей английского языка. Да, представьте себе, английского! Родной немецкий она почти не знала, и учить его не хотелось: в детстве родители всегда обрывали ее, если пыталась заговорить с ними на улице по-немецки, тревожно и смущенно оглядывались при этом, запуганные многолетними преследованиями, оскорблениями, разного рода запретами и ограничениями, вроде тех, что лишали их свободы выбора места жительства; упражняться в «дойче шпрахе» ей позволялось лишь дома, только не было уже на то желания. Английский и свел их с Гэлом. На вечеринке у подруги, тоже немки, но с подчеркнуто русским именем Татьяна, их познакомили: «Можете попрактиковаться в английском». Попрактиковались. И не один вечер. Хотя — обычная проблема — непросто было с местами для интимных (да, и до них уже дошло!) встреч. Гэл приходил к ней и в общежитие. Там-то и разыгралась катастрофа. Комендантша, бабища зловредная, никогда и никому не пожелавшая ничего доброго и уж тем более ничего доброго не сделавшая, подняла оглушительный скандал, застав парочку в недвусмысленном неглиже в пустой — за временным отсутствием товарок — комнате, запертой на ключ (к сожалению, ключ не был оставлен изнутри в замочной скважине, и потому грозная матрона смогла отпереть дубликатом). Последовали общественные и административные санкции: девушку исключили из комсомола, выгнали из института, выселили из общежития. Возвращаться в Казахстан, в деревню? Стать колхозницей? Ох, не хотелось этого после трехлетней жизни в Новосибирске! Временно ее приютила семья Татьяны — «немецкая солидарность». Нашлась работа продавщицей в книжном магазине. А Гэл, не дожидаясь, пока каникулы окончатся, укатил в Москву. Переписывались поначалу. Потом ручеек писем из белокаменной стал иссякать. «А ты чего ждала? — сказала ей Татьяна. — Дура! Неужели он женится на немке? Он ведь карьеру себе испортит, станет невыездным. А что это за дипломат, если он невыездной. Да и не станет он никогда дипломатом с немкой в супругах, понимать надо».