Штаты — страна эмигрантов, это верно. И правилен был расчет на более быструю, чем где-либо, ассимиляцию. На быструю — сравнительно, в перспективе. Но не сразу, разумеется. Далеко не сразу. И попервоначалу опять, как и в ФРГ, бывшим советским немцам довелось вкусить от горького хлеба пусть добровольного, но изгнания все же. А вдуматься, так не такого уж и добровольного.
Поначалу были и трудные поиски работы, и связанные с ними нервотрепки, страхи. И фрустрация от невозможности устроиться достойно с жильем: пришлось поселиться в старом, обшарпанном доме, в крохотной квартирке, кишевшей тараканами.
Потом, правда, все стало постепенно налаживаться. Из Нью-Йорка переехали в Чикаго. Там и работа нашлась хорошая. И разъехались они — Элеонора и семья Татьяны — по отдельным, вполне приличным квартирам. У Элеоноры появилось и новое увлечение — Анри Барнабе. Человек уже не молодой, однако же и не старый. Да что там этот переизбыток лет, когда человек так много добился в жизни, сделав себя из ничего! Он рассказывал ей, каких трудов, какой настойчивости стоило ему его нынешнее положение, нынешнее богатство (хотя о том, что он из семьи «ненастоящих белых», он все же умолчал, стыдился).
Приглашение Барнабе съездить в Доминиканскую Республику (развеяться) она приняла с охотой. Живенько испросила двухнедельный отпуск в офисе, где была приставлена к ротатору, множившему какие-то непонятные ей документы.
В Санто-Доминго, как и в Чикаго, были роскошные рестораны, ночные клубы, кабаре. Развлекались они уже с неделю. Чаще всего — вместе с друзьями Барнабе, супружеской парой с Гаити. Элеонора очень сблизилась с Марисоль, Они чуть ли не на второй день стали неразлучными подружками. Общались на английском, достаточно изломанном, но им вполне понятном.
Молодых женщин кроме внезапно вспыхнувшей взаимной симпатии подтолкнуло к сближению и то, что их мужчины частенько уединялись зачем-то. Элеонора и Марисоль оставались одни.
Надо, впрочем, заметить, что за неделю совместной жизни Анри, так восхищавший Элеонору в Чикаго, порядком ей надоел. Одно дело — редкие, хотя и регулярные встречи. И совсем другое — ежедневное общение. Ей просто не хватало тем для разговора с ним. Его интересы, тесно спаянные с бизнесом, были бесконечно далеки от привычных ей, интеллигентских: литература, живопись, музыка. Она, конечно, не была бог весть какой интеллектуалкой. Но, воспитанная в Советском Союзе, сохраняла присущий россиянам пиетет к культуре, которая (пришло ей однажды в голову) служит там, дома, своеобразным суррогатом благоустроенной жизни. Или, вернее, восполняет жизненные неустройства. Хоть как-то восполняет.
В эмиграции Элеонора читала запоем. По-русски. Книги американского издательства Камкина, других эмигрантских издательств. Прихватила несколько книг и в Доминиканскую Республику. Как-то раз она зачиталась стихами Игоря Северянина. Шел второй час ночи. Подобрав под себя ноги, она сидела на диване в гостиной (они остановились в двухкомнатном номере люкс). Из спальни послышался храп. «Наверное, перевернулся на спину, — подумала Элеонора с неудовольствием. — Вечно храпит, стоит ему так лечь». И вдруг она отчетливо осознала: не люб ей этот америкашка, пропади он пропадом. Тянуло к нему сперва лишь от одиночества, от неприкаянности на чужой планете, имя которой — заграница.
Совсем ей стало худо в Санто-Доминго, когда она узнала от своего приятеля о загадочной и страшной смерти Марисоль. Она торопила его:
— Давай поскорее уедем отсюда.
Уехать, выяснилось, пока было нельзя. Запрет полиции. Это тоже было тревожно для эмигрантки, и без того запуганной сложностями жизни. Ясно, что комиссар Монтенегро, когда он явился к ней в гостиницу в понедельник к вечеру, встречен был настороженно. Она вообще хотела перенести этот визит. Анри Барнабе нет, говорила она, ей не хочется давать показания в его отсутствие. Да и что она знает? Комиссар успокаивал по телефону, что отсутствие Барнабе не помеха, а поговорить им надо. И пускай мисс не беспокоится. Это пустая формальность.
По телефону он говорил с ней по-английски и отметил про себя, что этим языком она владеет нетвердо. Элеонора Берг… немка, что ли, из недавних эмигранток?
Немецкого он не знал и потому, явившись в отель, приветствовал молодую женщину опять-таки на английском. Впрочем, он не преминул спросить, не предпочитает ли мисс какой-нибудь другой язык, испанский к примеру.