— Нет, — качнула головой Элеонора, — испанского я не знаю.
— А я, к сожалению, не знаю немецкого. Вы ведь немка, я полагаю? Недавно эмигрировали в США?
— Недавно, — подтвердила Элеонора. — И верно — я немка. Только родной мой язык — русский.
— Русский? Эмигрантка из России?
— Да, да, именно так.
Элеонора с удивлением смотрела на отчего-то взволновавшегося полицейского. А тот поспешил объяснить, что он русский, хотя Россию знает лишь по рассказам отца и книгам.
— Вы сказали, зовут вас Хуан Монтенегро? — с недоверием к его «русскости» спросила — все еще по-английски — Элеонора.
— Разрешите представиться — Иван Черногоров, — переходя на русский язык, склонил голову в коротком поклоне полицейский комиссар. В этом поклоне мелькнуло что-то от дореволюционной России, перенятое от отца.
Перебивая друг друга, они заговорили о России. Ностальгией пронизалась атмосфера беседы, нарастающим взаимным дружелюбием. Впрочем, только ли дружелюбием? Бывает ведь «удар молнии», как говорят французы, — внезапно вспыхнувшая взаимная приязнь. Хуан смотрел на русоголовую (такая редкость в Санто-Доминго!) девушку и чувствовал, что на душе теплеет. А та разулыбалась, в серых глазах заискрилось кокетство. Ей, видно, тоже приглянулся этот немолодой (по ее понятиям) мужчина, немолодой, но моложавый, крепкий, с волевым лицом жестких очертаний и твердым взглядом, все понимающим, пронизывающим, казалось, насквозь. И какой рослый, крупный! Ей, не удавшейся ростом, всегда нравились высокие мужчины. Она не знала, что Хуан Монтенегро, напротив, не любил девиц гвардейской рослости, но чувствовала — этот русский, как говаривали в ее новосибирской компании, «положил на нее глаз».
Они не отдавали себе отчета, что Россия свела их. Далекая, но дорогая им Россия, которую каждый из них увидел друг в друге. Они говорили и говорили — о русских писателях, прошлых лет и нынешних, о Москве, которую Элеонора узнала перед отъездом из Советского Союза и о которой Хуан только читал. Говорили о российских морозах и нежных веснах, каких не увидишь в тропиках, о треволнениях, выпавших на долю сегодняшних обитателей страны, о переменах в ней.
Впрочем, точить лясы-балясы — жаль, но было некогда. Того и гляди, вернется Барнабе, ушедший, по словам его подруги («Что она нашла в этом мозгляке?» — недоумевал Хуан), по каким-то своим делам. А надо ведь задать несколько вопросов с глазу на глаз.
Первый звучал так:
— Вы были дружны с Марисоль Порель?
Вопрос поверг женщину в панику. Она заговорила сбивчиво, противоречиво. Нет, какое там дружны — всего неделю как знакомы… Хотя можно их назвать и подругами, сблизились они быстро за эти дни… Только все равно она не знает, почему с Марисоль случилось ЭТО.
— Да вы не волнуйтесь. — Он подошел к холодильнику, стоявшему в гостиной, заглянул в него и со словами: — Вы позволите? — извлек бутылку «кока-колы». Стакан с шипящей коричневой жидкостью подал эмигрантке из России. Та сделала несколько глотков и впрямь успокоилась — не столько от «кока-колы», конечно, сколько от тона собеседника, от его вида. Стоя перед ней, он казался еще выше ростом. Серьезные глаза, открытое, хотя и с суровинкой, лицо — все как бы говорило: «Этот человек не подведет, на него можно положиться».
Он наклоняется над ней, говорит негромко:
— Что-нибудь вы все же знаете, я уверен. Расскажите, это в ваших интересах.
— В моих интересах? — вновь настораживается женщина. Хуан делает успокаивающее движение рукой.
— Да нет, конечно, никто не считает вас причастной к этому двойному убийству. Но и сокрытие фактов — вещь серьезная. Ведь свидетельницей вам, надо думать, выступать придется. Во всяком случае, уезжать отсюда, хотите вы того или не хотите, пока нельзя.
— Да мне и уезжать-то не на что… — вздохнула девушка. Правда, она и не была уверена, что теперь, после знакомства с Хуаном Монтенегро, ей так уж хочется немедленно уехать отсюда.
— Вот, вот, — вроде как бы даже обрадовался комиссар. — Денег у вас нет, а могут появиться. Мать убитого назначила премию в тысячу песо тому, кто поможет найти убийцу или убийц.
Элеонора задумчиво на него смотрела. Нет, не прикидывала возможные выгоды от «куска», могущего оказаться у нее в руках. Доносительство — вот что ей претило. Но ведь совершено страшное, кровавое преступление, убита подруга. И тем не менее как трудно отрешиться от привычных представлений!