Девица пожала плечами:
— На, бери.
Куртка оказалась легкой, пистолета в ней не было.
— Кто забрал мои вещи? — закричал раненый.
— Пойду позову командира, — решила девица и вышла.
Мулат явился быстро, вместе с Щербатым.
— Что, совсем худо? — спросил он. И обернулся к Щербатому: — Тащи сюда врача, быстро.
Тот кивнул и ушел.
— Слушай, будь человеком, пусть он мне сделает укол, чтобы заснуть и больше не просыпаться. Или пристрели меня сам, не могу так больше…
— Потерпи еще немного, — ответил Мулат, — скоро мы переведем тебя в госпиталь, тебя спасут.
— Не хочу никаких госпиталей… Пить дайте.
В комнату вошел врач, положил ладонь на голову раненого, закатал рукав рубашки, сделал укол. Философ начал затихать. Все трое вышли в коридор.
— Не понимаю я вас, — сказал врач, — люди вы или изверги? Своего же товарища обрекать на такие мучения. Его же срочно нужно в операционную, неужели не ясно?
— Не переживайте, доктор, — ответил Мулат. — Вы только представьте себе, скольким миллионам людей в этом мире еще хуже — подыхают в корчах от голода и болезней, а вы — «в операционную».
Доктор, седенький, с большими печальными глазами, только покачал головой.
— Мальчишки, — сказал он, — нахватались чужих слов, играете человеческими жизнями… Не клевал вас, видно, самих жареный петух… эх…
— Хватит причитать, — сказал Мулат. — Мы не бабы, и каждый из нас рискует жизнью, неизвестно, что с нами будет через пару часов. Вам этого никогда не понять. Так что идите-ка лучше на свое место. Будет нужно, мы снова позовем вас.
Доктор все качал головой.
— Ему эти уколы как мертвому припарки. Его нужно срочно госпитализировать…
— Слышали уже, — оборвал Мулат. — Вы лучше скажите, пить ему можно давать?
— Ни в коем случае. Смачивайте губы ваткой, рот и гортань можно полоскать, но только не пить.
— Понятно, — кивнул Мулат и ушел в приемную. Щербатый повел врача в зал, к остальным заложникам.
Философу здорово полегчало, растворились и ушли куда-то боли — эх, всегда бы так. Но долго так не будет, он это знал, даже если бы удалось извлечь пулю и залечить рану, — его уже ничто не спасет. С последней стадией рака желудка не выживают. Потому-то он и согласился участвовать в этой дурацкой авантюре: все равно конец, так или этак. А здесь его могли убить. Или, если бы все закончилось благополучно, можно было застрелиться самому. И надо же такому случиться — получить пулю в живот. К одной боли добавить вторую — вот уж кому не повезет…
Единственный человек, кого он хорошо знал в группе, был Щербатый. Странный парень, мозги у него, видно, всегда были немного набекрень. Вечно, сколько он его знал, откалывал на потеху всему университету какие-нибудь клоунские номера. За одну из своих выходок угодил под суд, после чего, по-видимому, окончательно свихнулся, но теперь уже на почве теории «городской войны». Верил, что им удастся когда-нибудь расшатать гнилые подпорки, на которых держится «это государство», расшевелить «спящие массы» и свалить «капитализм».
Наступило время, когда однажды вечером Щербатый явился к Философу и попросил разрешения пожить у него. Философ снимал однокомнатную квартиру недалеко от центра, в старом доме — имея папу, доходы которого приближаются к семизначному числу, можно себе и такое позволить. Равно как и переходить с факультета на факультет — в то время он забросил философский и учился на историческом. Щербатого искала полиция, ему нужно было где-то отсидеться, пока дружки не обеспечат его новыми документами. Днем Философ уходил на занятия, а вечером, поужинав вдвоем, они отводили душу в спорах.
— Ты посмотри, — убеждал своего друга Философ, — что натворили твои предшественники, которых вы хотите освободить из тюрьмы. Несколько убийств, ограблений банков, взрывов. А что все это дало? Вы боретесь с гидрой: отсекаете ей голову, а на ее месте вырастают две. Вы дали повод властям раздуть полицейский аппарат, понастроить новых тюрем, а какая кампания по дискредитации левых поднята в стране… На них клевещут, объявляют духовными пособниками терроризма. Ей-богу, на месте нашего лидера оппозиции я бы вам памятник отлил из чистого золота. Лучшего повода для закручивания гаек не придумаешь.
— Твоя беда в том, — возражал ему Щербатый, — что ты не видишь дальше своего носа. Именно этого мы и добиваемся. Чем хуже — тем лучше. Эти правые сами себе роют могилу. Они толкают страну к фашистской диктатуре, и в один прекрасный день вспыхнет возмущение, и их всех попросту сметут, как мусор.