Эти гнусные свиньи — о, она-то хорошо их знает. После школы она приехала в город искать работу. У квартирной хозяйки узнала: в соседней аптеке требуются ученицы. Пришла, встретил ее такой же вот боров, вроде этого. Пенсне, лысина, масленые глазки. Принял. На второй день позвал ее к себе на квартиру после работы — семья у него была в отъезде, а жил он тут же, при аптеке. Сначала все ничего: поставил музыку, заставил выпить («за поступление»), а потом набросился на нее. Сильный был боров.
От него она побежала в полицию. До сих пор помнит этих двух ухмыляющихся ублюдков в униформе — глядели на нее глумливо, как на последнюю тварь. «Ах, изнасилование? Бывает, бывает». Заставляли во всех подробностях описать все, как было. Клещами вытягивали — что дальше да что потом. Услышав, как все случилось, заржали ей в лицо. «В квартире-то как оказалась? Сама пошла или он тебя притащил силой? Сама? Ну так впредь не будешь шляться к кому попало». А другой «полип» — тварь! — придвинулся к ней вплотную, принюхался и сказал: «Так я и думал — пьяная. Здорово!» И, обращаясь к первому, заговорил гримасничая: «О’кэй, давай примем у нее заявление, заведем дело. Пиши: в квартиру к этому, как она утверждает, насильнику пришла добровольно, провела там, по собственному заявлению, несколько часов, при этом принимала алкогольные напитки. Явившись в участок, утверждала, будто…» Дальше она слушать из стала, ушла, давясь слезами и хлопнув дверью.
Все они, эти боровы, стоят один другого, куда ни сунься — всюду они, наглые, самодовольные, хорошо одетые, разжиревшие. Разъезжают на дорогих машинах и жрут в самых лучших ресторанах со своими разодетыми в меха холеными бабами. Все свиньи, если даже некоторые из них не успели отрастить брюхо и полысеть. Как тот тип в ведомстве по труду, куда она пришла в поисках работы после случая в аптеке.
Сначала велел заполнить формуляр, потом спросил, что она умеет делать. Хотела бы учиться, получить профессию? Надо ждать, с местами учеников туго. Годами люди ждут. Вон сколько стоит в очереди в коридоре, разве она не видела? И так каждый день. Социальная помощь как неработающей? Тип ухмыльнулся — что ж, будем оформлять. Только это немного, очень немного, пусть она не рассчитывает бездельничать и загребать денежки. Государство не дойная корова. Когда будет пособие? Месяца через два-три, не раньше. Не на что жить? Обращайтесь к родителям, родственникам, это не его забота, быстрее ничего сделать нельзя. И когда она повернулась, собираясь уходить, сказал ей вслед: «Вообще-то женщине заработать деньги пара пустяков, не то что мужчине». Она круто развернулась: «Это как?» — «А так», — расползся он в поганой ухмылке. «Свинья, — сказала она, — грязная, паршивая свинья».
На оставшиеся деньги нужно было искать конуру подешевле. По утрам покупала толстую бульварную газету, забитую объявлениями, и листала раздел о сдаче комнат. Ничего подходящего по цене не было. Наконец однажды наткнулась на то, что нужно, поехала по адресу, позвонила. Вышел какой-то тип, повел показывать комнату, и там снова все началось. Только на этот раз вышло по-другому: ударила его ногой, подхватила сумку и убежала.
Вечером сидела в пивной при вокзале, познакомилась с компанией ровесников, прилично выпили, кто-то спросил, пробовала ли она хоть раз «зелье». Она сказала «нет», и ей дали сигарету — длинную самокрутку, от которой плыло в глазах, а утром подступала тошнота. Но это утром, а тем же вечером она поехала с каким-то типом, который предложил ей ночлег, сказав, что у него две комнаты. Комната оказалась одна, но ей было на все наплевать, и она осталась. А на следующий день он велел ей идти на вокзал, ловить, как он выразился, фрайеров. И жестоко избил, когда она ответила ему: «Поцелуй меня в…»
Возвращаться домой, к матери-пенсионерке, не хотелось, деньги на исходе. Однажды, бродя по городу, увидела на ступеньках собора двух девиц в грязных линялых джинсах, стоптанных сандалиях на босу ногу и каких-то обносках вместо блузок. Рядом с ними — бутыль кока-колы, к которой они по очереди прикладывались. Заметив, что она разглядывает их, одна из девиц сказала: «Эй ты, чего уставилась, присоединяйся, если хочешь». Идти все равно было некуда, и она села. «Деньги у тебя есть?» — спросила другая. Она показала. «Не густо, — сказала девица, — но на сосиски всем хватит». Потом они все вместе ели сосиски, и тогда она спросила новых знакомых, как у них с жильем. «Не волнуйся, — последовал ответ, — и для тебя место найдется».
Так она попала в «коммуну». Человек тридцать парней и девушек. Восемь неубранных комнат с грязными матрацами на полу. Кухня, заваленная немытой посудой. Книги, кипы газет, разбросанные где попало. Большой стол в «гостиной», тоже заваленный грязной посудой. А рядом, у стены, — старый телевизор. Раздавленные окурки. Двое детей, ползающих по этой грязи, — матерью их была одна из «коммунарок». Отца, кажется, при них не было. Присматривали за детьми все, вернее, никто. Питались чем попало. Трое «коммунаров» получали переводы из дома. Пятеро где-то работали. Были еще три студента. Остальные пробавлялись случайными заработками, крали в универмагах, но главным образом жили за счет товарищей.