Как-то постепенно ее симпатии переходили на сторону тех, кто призывал хоть что-то делать. Пусть их ждет гибель, но жизнь, которую они ведут, — это тоже не жизнь. Лучше умереть за хорошее дело — за это ведь клали головы куда более выдающиеся люди, чем она.
Однажды к ним нагрянули типы с телевидения, предложили сделать небольшой фильм об их «коммуне». Мнения разделились, но, когда выяснилось, что за это заплатят, и неплохо, все согласились: денег им всегда не хватало. К подъезду подкатила большая студийная машина, в квартиру втащили камеру, юпитеры. Снимали все: и кухню с грязной посудой, и — крупным планом — детей, ползающих по усеянному окурками и объедками полу. Задавали вопросы. Ее спросили, нравится ли ей такая жизнь, и она ответила: «Да уж получше вашей». На вопрос, что же именно ее привлекает, сказала с вызовом: «Свобода, отсутствие лжи и лицемерия, от которого протухло ваше «добропорядочное» общество». Типы уехали, и недели через две «коммунары» смотрели самих себя по телевизору. Ведущий объяснил, что вот, мол, это и есть прообраз общества, которое стремятся насадить левые.
Еще раз к ним наведались журналисты, но теперь уже из толстого иллюстрированного журнала. Предложили сделать о них цветной фоторепортаж. Один из «коммунаров» начал торговаться, типы настаивали на том, чтобы заснять их, помимо всего прочего, голышом. Тогда и гонорар будет выше, намного выше. Сторговались, и потом с гоготом и прибаутками фотографировались на матрацах в чем мать родила. И снова был репортаж о «коммунарах», мечтающих превратить страну во всеобщий бордель.
В один прекрасный день нагрянула полиция, всех увезли в участок, проверили документы, допросили, сняли отпечатки пальцев и через день отпустили. А потом… Это случилось несколько месяцев спустя. Она и еще два студента, бывшие «коммунары», забрали на вокзале в автоматической камере хранения чемодан, с которым и поехали через всю страну на север. Свою поклажу они оставили в холле большого газетного концерна. Через полчаса после их ухода чемоданчик рванул — от «адской машинки» погибли старик портье и двое посетителей. Еще девять человек из обслуживающего персонала были ранены. А виновники случившегося позвонили из автомата в редакцию крупного информационного агентства и сделали краткое заявление, что взрыв — дело рук их организации (накануне после долгих дебатов группу решили назвать «Филиал армии освобождения» — ФАО) и что этим актом они объявляют войну буржуазному строю. Шуму в прессе было много.
В следующий раз она участвовала в ночной операции — заложили бомбу в машину председателя судебной палаты. Устройство надежное: стоит повернуть ключ зажигания — и лети себе в рай. Она сама, правда, эту бомбу в глаза не видела: стояла «на стреме». Утром в машину сел не судья, а его жена. Газеты писали, что собирали ее потом по кусочкам. Славный получился взрыв, жаль только, что сам боров уцелел. (Она ловила себя на том, что у нее все чаще срываются с языка бранные словечки.)
Впрочем, им удалось потом свести счеты с другим типом из юстиции. Пришли к нему в квартиру около полуночи (дело было как раз под Новый год), принесли большую корзину цветов, попытались вытащить его на улицу и увезти в машине, но тот брыкался, отбивался и орал при этом, будто его режут. А жена успела вызвать по телефону полицию — пришлось пристрелить борова и ретироваться.
После этого случая они были вынуждены перейти на нелегальное положение. Их снимки появились в газетах, показывались по телевидению. И на полицейских плакатах тоже были их портреты с указанием вознаграждения — 50 тысяч за каждого, сумма приличная. Лично ей больше всего льстила приписка: «Осторожно! Вооружены и очень опасны». Пришлось менять адреса, внешность, одежду, машины.
А еще они, помнится, брали сберкассу. Она стояла у входа в маске, держала на мушке клиентов, видела, как одной дамочке сделалось дурно — стала сползать по стене, кусая губы…
— Девушка, — ворвался вдруг в ее мысли чей-то голос, — почему вы не разрешите нам повернуться? У нас все затекло…