В камеру террористки, подруги вожака, входят двое: тот, первый, покончивший с главарем, и его спутник. Им предстоит проделать самую сложную операцию. Веревка, скрученная из лоскутов тюремной простыни, у них наготове; забрать старую простыню из камеры, укрепить петлю, привязать веревку к вентиляционной решетке — дело считанных минут. Гораздо сложнее перенести тело, и не потому, что с этой задачей не могут справиться двое крепких мужчин. Перенести тело надо так, чтобы не осталось следов: известно, что, если труп приподнимают или переносят, на нем остаются фиолетовые пятна. Пришедшие осторожно поднимают террористку под локти, подносят к петле, затягивают ее на шее и отпускают. Все в порядке, никаких следов они не оставили.
Куда проще действовать двум другим убийцам. Поднести нож к сердцу и нажать на кнопку, выбрасывающую лезвие, или перерезать вены осколком стекла не составляет труда. Теперь остается уничтожить улики, закрыть камеры и уйти тем же потайным служебным ходом, которым они пришли.
Убийцам не повезло в одном: игла, выпущенная во вторую террористку, не достигла цели. Она застряла в бретельке лифчика и тела не коснулась. Второй прокол: за ужином заключенная едва притронулась к еде, и потому доза снотворного, принятого ею, оказалась недостаточной. Как сквозь плотную толщу воды она слышала глухой хлопок, похожий на звук выстрела, слабые шаги по коридору, видела открывшуюся в камеру дверь, чувствовала, как кто-то вспарывает ей вены. Кричать она не могла — и тело и язык были словно парализованы.
Вначале ее посчитали мертвой, и только тюремный врач обнаружил в ней признаки жизни. В госпитале с зарешеченными окнами ее выходили. Придя в себя, она продиктовала адвокату заявление, в котором изложила события трагического вечера. Заявление было сделано в присутствии свидетелей и нотариально заверено.
Наш журнал счел необходимым опубликовать полученный текст полностью. Ибо долг свободной прессы в свободной стране — информация читателей, даже если достоверность этой информации порой может выглядеть сомнительной: читатель сам в состоянии отличить правду от вымысла. К тому же после публикации поубавится и число фантастических небылиц, возникающих всякий раз, когда наши официальные власти по разным причинам не отваживаются предавать гласности неудобные для них факты. Вот текст заявления:
«Официальная версия, гласящая, что мы, четверо заключенных центральной тюрьмы, приняли решение о коллективном самоубийстве и осуществили его, является ложью от начала до конца. Я, единственная уцелевшая, заявляю: никто из нас и не помышлял о том, чтобы добровольно уйти из жизни. Мы были твердо уверены в своем освобождении. Убеждены, что, если бы даже эта операция не открыла перед нами двери тюрьмы, наши соратники по борьбе, находящиеся на свободе, рано или поздно добились бы нашего освобождения.
Расскажу последовательно о событиях вечера, предшествовавшего убийству. Начну с того, что ежевечерний унизительный обыск — как наших камер, так и нас самих — в этот раз почему-то никто не проводил. Я заостряю внимание на этом лишь потому, что подобный казус случился впервые за все долгие месяцы и годы нашего заточения. Для тех, кто не знаком с порядками в тюрьме, добавлю, что здесь скорее отменят выдачу пищи, чем обыск.
Нам был принесен ужин, причем — опять новый сюрприз! — никто не пришел за грязной посудой — неслыханное нарушение внутреннего распорядка, согласно которому заключенным нельзя оставлять никаких посторонних предметов.
Сразу же после ужина я почувствовала страшную усталость и тяжесть в голове. Веки смыкались, тянуло ко сну. Совершенно очевидно, что в пищу было подмешано сильнодействующее снотворное. По счастью, в этот вечер у меня не было никакого аппетита, я немного поковыряла в тарелке, заставила себя проглотить кусочек пищи, больше есть я не могла: сильное нервное возбуждение, ожидание и надежда на близкое освобождение полностью лишили меня аппетита. И вдруг — этот ничем не объяснимый приступ сопливости, причем часа за три-четыре до того, как я обыкновенно ложусь спать.
Я прилегла. Все дальнейшее воспринималось так, как если бы я ощущала происходящее вокруг меня через толстую ватную стену. Какие-то шаги — глухие, далекие… Какой-то звук, похожий на выстрел. Сколько прошло времени — в том моем состоянии оцепенения определить невозможно. Последнее, что я помню, — как кто-то взял мою руку, потом отдаленное ощущение внезапной и резкой боли, потом то же самое со второй рукой. И медленное погружение во мрак, редкие, затихающие где-то вдали удары колокола.