Леонид Млечин
ПРОВЕРКА НА СПИД
Они остановились в деревне, состоявшей из двух десятков бамбуковых лачуг под тростниковыми крышами. Водитель загнал машину в тень, и они пошли к морю. По свежему запаху соли они почувствовали море раньше, чем увидели. Когда из пальмовой рощи вышли прямо на пляж, Доллингер вдруг испытал неведомое ему доселе чувство блаженства и спокойной радости, словно всю жизнь он где-то скитался и наконец на склоне лет вернулся домой. Тогда он понял, почему люди так стремятся в Гоа. Это была земля в первый день творения, рай перед грехопадением человека.
Несколько семей купались в море и в озере и загорали.
Доллингер и Мишель тоже выкупались. Мишель заплыл далеко и вернулся только через час. Доллингер, боясь обгореть, перебрался в тень. Он захватил с собой крем и тщательно втирал его в кожу. Шоколадного цвета детишки рассматривали его с удивлением — абсолютно белого человека они давно не видели.
— Божественное место, — пробормотал Мишель, рухнув на полотенце. — Здесь только и жить.
— Долго не выдержишь, — Доллингер всегда был склонен к скептицизму.
— Нет, я выдержу, — успокоил его Мишель, — Я бы тут до ста лет прожил. Покой, безмятежность, никаких волнений.
Доллингер перевернулся на другой бок. Мишель заснул. Он проснулся к вечеру. Доллингер прямо из корзины ел фрукты и сыр.
— Есть пара бутылок вина, — сказал он Мишелю, — но, к сожалению, теплого, холодильник в машине сломался.
— В отеле выпьем, — махнул рукой Мишель.
Назад они добирались часа три. В гостинице переоделись и спустились в ресторан. Мишель ужинал с аппетитом, Доллингер был умерен.
Около полуночи они прошли в бар. Здесь была более демократичная атмосфера. Ресторан мало кому был по карману, а бутылку пива мог выпить каждый.
Доллингер и Мишель заняли лучший столик. Бармен поставил пластинку, которую Доллингер в последний раз слышал в студенческие годы. Эта музыка вызывала ностальгические чувства.
— Чудной народец собрался, — заметил Мишель, пристально разглядывавший женщин.
Какой-то длинноволосый европеец подсел к ним.
— Хотите коричневого сахара?
— Это еще что такое? — спросил Доллингер соседа.
— Коричневый сахар — это героин, смешиваемый обыкновенно с какой-нибудь дрянью, — вполголоса ответил Мишель.
— Сколько?
— Коричневый сахар — двадцать рупий порция, — с готовностью пододвинулся длинноволосый.
Но Доллингер покачал головой, и продавец наркотиков исчез.
— Двадцать рупий — полтора доллара, дешевка, — заметил Мишель.
Доллингер с интересом прислушивался к разговорам вокруг. Он ловил обрывки знакомых фраз и выражений, звучали известные ему имена… Он как будто и в самом деле вернулся в свою молодость. Все, что он считал давно прошедшим, здесь было живо и обсуждалось.
Атмосфера шестидесятых, молодежного бунта и контркультуры в Европе и в Северной Америке, канувшая в небытие, здесь, под ослепительным индийским солнцем, странным образом сохранилась.
С того момента, как самолет «Индиан эйрлайнз» доставил их из Бомбея в Гоа, в аэропорт Даболим, Доллингер ощущал некую нереальность окружающего ею мира. Здесь жили люди, приехавшие сюда почти двадцать лет назад и оставшиеся навсегда. Гоа стал конечным пунктом странствий тех, кто, разочаровавшись в Старом и Новом Свете, надеялся на исполнение обещаний, которые шестидесятые дали молодежи… Они потянулись сюда со всего света, обосновавшись сначала в Калангуте, а потом постепенно перемещались все дальше и дальше на север, подальше от людских глаз и особенно от объективов фоторепортеров. Здесь был рай для хиппи: самые красивые в мире пляжи, мягкие, спокойные люди вокруг и дешевые наркотики.
В странах, некогда сотрясавшихся молодежными бунтами, контркультура превратилась сначала в моду, а затем в воспоминание. Гоа предстал перед хиппи Ноевым ковчегом шестидесятых, плывущим над океаном цинизма и безнадежности.
Люди ходили голыми по пляжам, жили в каких-то лачугах, питались фруктами, курили марихуану… Время от времени в поисках рая появлялся новичок, и неделю пляж жил на его деньги. Доллингеру и Мишелю показали рыночек, на котором недавно прибывшие в Гоа хиппи распродавали то, чем их снабдил в дорогу родной дом. На веревках, протянутых между пальмами, развевалась одежда. На тростниковых циновках лежали радиоприемники, фотоаппараты, часы, книги, кожаные кошельки, рюкзаки. Новички стремились расстаться с вещами — в попытке сделать свою жизнь проще и духовнее. Индийцы скупали все это за гроши, во и жизнь в Гоа была безумно дешевой. Те, кто все распродал, позировали туристам, которые приезжали сюда на автобусах: фотография голого европейца казалась индийцам экзотикой.