— Все документы подлинные, можете не беспокоиться, — заверил его хозяин дома.
Мишель бросил конверт в камин, а документы небрежно сунул в карман.
— Вам надо заняться устройством в Женеве. Незачем жить в гостинице, вы же приехали надолго. Найдите уютную квартирку, приходящую служанку, позаботьтесь о страховке, автомобиле. Словом, обо всем, что делает жизнь женевца комфортабельной.
— Так что же все-таки я должен буду делать?
— Обещаю, Мишель, что это будет интересная работа, учитывающая вашу высокую квалификацию и широкие интересы.
Утром Доллингер вызвал секретаря.
— Я хочу попросить вас встретить господина Венера, который прилетает из Соединенных Штатов. В этом городе он не чужой. Но все же долгое отсутствие, жизнь в другой среде… привычка к роскоши, американскому размаху. Ему трудно будет в нашем провинциальном захолустье. Помогите ему в первые минуты на родной земле. Мариссель не звонил? — остановил он секретаря.
— Нет, хотя я дважды просила оставить записку с просьбой перезвонить.
— У вас есть его личный номер?
— Нет, но я узнаю.
— Пожалуйста.
Разумеется, высоколобый Мариссель не желает возобновлять отношения. Года два назад они столкнулись на благотворительном вечере. Доллингер остановил его с лучшими намерениями, хотел познакомить с женой, пригласить домой. Мариссель, скотина такая, прилюдно заявил, что хотел бы избежать беседы с ним, и отвернулся. Все посочувствовали Доллингеру: выходки такого рода выдают несветского человека с головой.
Секретарь положила перед Доллингером листок с телефонным номером. Доллингер сам набрал шесть цифр.
— Слушаю.
— Мариссель, ты, как я понимаю, не горишь желанием встретиться со мной, но мне нужно поговорить с тобой. Если тебе неприятно появляться у меня в конторе, я через пять минут буду у тебя.
Доллингер рассчитал точно. Мариссель не хотел, чтобы его коллеги по Красному Кресту видели, как владелец крупного фармацевтического концерна обнимает старого товарища.
— Хорошо, я приеду, — сказал Мариссель и повесил трубку.
Он появился около шести, когда рабочий день уже кончался.
— Поедем пообедать? — предложил Доллингер. — Или, если желаешь, закажу что-нибудь в кабинет?
— Я не голоден, — отказался Мариссель. Он хотел сразу показать, что беседа не затянется.
— Ты изменился, — заметил Доллингер как ни в чем не бывало. — Стал седой, похудел, даже высох.
— У тебя какое-то дело ко мне? — Мариссель демонстрировал нетерпение.
Доллингер покачал головой.
— Неужели тебе неинтересно повидать старого товарища?
— Совершенно неинтересно.
— Извини. Ты всегда был каким-то черствым, а я излишне сентиментальным.
Мариссель придерживался иной точки зрения, но спорить не стал.
— Мариссель, я хочу основать фонд помощи жертвам СПИДа.
— Ты? — Мариссель не мог сдержать изумления. — Только что по радио передавали твое интервью с предложением отправить всех больных в резервацию.
— Ну зачем такие слова, — поморщился Доллингер. — Я действительно предлагаю спасти тех, кто не заболел, и одновременно создать лучшие условия для больных.
— Двадцать лет назад тебе такое и в голову бы не пришло.
— Двадцать лет назад, Мариссель, мы могли делать то, что нам хотелось, потому что обо всем в стране заботились другие. Теперь наше поколение обязано проявить себя. Нельзя все время разрушать, нужно и созидать, иначе мы вернемся к каменному веку, — назидательно сказал Доллингер.
Мариссель покачал головой.
— Я не намерен вступать с тобой в дискуссии. Ты всегда любил рассуждать, особенно на публике. Тогда ты утверждал, что надо сжигать деньги, как инструмент буржуазного общества, теперь говоришь, что их надо зарабатывать…
Доллингер от души посмеялся.
— Мне немного жаль тебя, Мариссель. В молодости надо быть молодым, а в зрелые годы набираться мудрости. Ты же словно законсервировался…
Он остановил сам себя.
— Ладно. Поговорим о деле. Я с удовольствием следил за твоей жизнью и был восхищен твоим решением посвятить себя самому гуманному на земле делу. Я часто вижусь с твоими начальниками по Красному Кресту, и всякий раз они великолепно о тебе отзываются. Я, честно говоря, не вижу лучшей фигуры чем ты, для работы в фонде. Подожди, — он предостерегающе поднял руку. — Ты не в силах избавиться от каких-то детских воспоминаний и потому намерен отказаться. Но я поставлю вопрос по-иному: способен ли ты так легко отвергнуть пост, находясь на котором мог бы реально принести пользу? Ты сам понимаешь, в нашем консервативно настроенном обществе скорее найдут отклик идеи резервации, чем твои либеральные воззрения. Заболевшие просто не смогут жить у себя дома, их станут преследовать, сограждане их будут травить, как бешеных собак. Посмотри с другой стороны: если ты откажешься, мне придется поискать кого-то из числа моих друзей, не каждому я могу доверить такое дело. Мои друзья придерживаются той же точки зрения, что и я. Они средства фонда обратят на защиту здоровых от больных, а не наоборот.