Доллингер отошел к столу, где стоял ящичек с сигарами, и закурил.
— Вот теперь, когда я изложил тебе все, подумай еще раз. Руководить фондом ты будешь абсолютно самостоятельно. Это оговорим в уставе, и я тебе это обещаю. — Да, ты же не знаешь, — лицо Доллингера оживилось. — Венер возвращается.
Мариссель подумал, что это вечер сюрпризов. Доллингер не переставал удивлять его.
— Но ведь за ним…
— Ничего за ним нет, — немедленно отреагировал Доллингер. — Ровным счетом ничего. Я навел через верных людей справки в Берне. Он такой же гражданин, как и все. Швейцарская Конфедерация вполне лояльна к нему.
— Это ты сумел устроить? — спросил Мариссель.
— Скажу тебе одно, — Доллингер уселся прямо напротив Марисселя. — Я храню верность друзьям и делаю для них все, что могу.
Да, Доллингер многое приобрел за эти двадцать лет и ничего не растерял из того, что имел и умел. Он всегда замечательно говорил. Убедительно и с напором. Мариссель сразу выделил его из толпы студентов, ожесточенно споривших возле доски объявлений. Только что вывесили новый приказ ректора, грозившего самыми серьезными карами нарушителям дисциплины, и студенты были возмущены. Обсуждались возможные контрмеры. Женевский университет не Сорбонна, и женевские студенты не парижане. Предложения звучали робкие, за несколько месяцев интеллектуального брожения многовековой дух подчинения законам и авторитетам никак не мог выветриться из старинных аудиторий.
— Забастовка! Только забастовка! Причем действовать немедленно, — молодой человек в потертой куртке сказал это так внушительно, что все прислушались. Его каштановые волосы были зачесаны назад. Только сигары он еще не курил. Доллингер учился на юридическом факультете, с профессиональной легкостью формулировал мысли и умел объясняться с полицией. — Если мы объявим студенческую забастовку, то застанем ректорат врасплох. Ничего подобного они от нас не ожидают, и в этой внезапности залог успеха.
Толпа одобрительно зашумела.
— Надо сейчас же сформировать забастовочный комитет, которому прежде всего поручим составить перечень наших требований. Список должен быть максималистский, вызывающий, чтобы его сразу отвергли, — продолжал Доллингер.
— В чем же смысл?
— А в том, — Доллингер развернулся к спрашивавшему, — что мы все равно заставим его принять и тем самым вдвойне унизим ректорат.
— Будьте реалистами, требуйте невозможного! — восторженно заорал белокурый юноша с приплюснутым носом. — Предлагаю в забастовочный комитет Доллингера!
— Правильно!
Все стали выкрикивать фамилии. Доллингер достал листок бумаги и быстро записывал. Потом поднял руку.
— Внимание! Комитет должен быть небольшим и работоспособным. Предложены следующие кандидатуры.
Он быстро назвал шесть фамилий. Среди них был и Мариссель. На медицинском факультете он первый отказался посещать лекции профессора, который сказал, что, по его мнению, молодежи не хватает прежнего авторитарного воспитания, когда слово старших было законом. Примеру Марисселя последовали другие. Доведенный до отчаяния, профессор подал в отставку. Его уход на факультете отпраздновали как первую победу.
Когда только что избранный забастовочный комитет уединился, рядом с Марисселем оказался и юный блондин — это был Венер. Он занимался на математическом факультете. Ему и Марисселю поручили выпускать студенческую газету. Они легко нашли маленькую типографию, владельца которой совершенно не интересовало, что именно ему предстоит печатать.
Деньги собрали в три дня, ходили по факультетам. Больше всех внес Доллингер. Они нашли его в университетском дворе, на глазах у сотен людей он жег стофранковые купюры, поджигая одну от другой. Увидев Марисселя и Венера, он окликнул их и протянул им скомканную пачку ассигнаций:
— Забирайте все. Пусть один раз деньги послужат благородному делу. Когда мы победим, то прежде всего уничтожим деньги.
Редакцию устроили в левом крыле большого дома Венера. Его родители были в отъезде. В правом крыле жили только дед и младший брат Венера с воспитательницей. Несколько заметок написал Мариссель. Пришел Доллингер, спросил, как решили назвать газету. Все недоуменно пожимали плечами. В комнату вбежал младший брат Венера, который всех называл Хайни, поскольку так звали его дедушку. Он и к Доллингеру обратился с неизменным: «Хайни!»