— Я вижу, мои слова о приезде Венера заставили тебя кое о чем вспомнить, — рассмеялся Доллингер. — Можем завтра вечером увидеться. Ты завтра не занят? Заодно и дашь ответ на мое предложение.
— Мне бы действительно хотелось увидеть Венера, — сказал Мариссель. — Ты знаешь, где он остановится?
— Конечно, я послал своего секретаря в аэропорт встретить нашего друга. Она отвезет его в гостиницу. Я скажу, чтобы она тебя с ним соединила.
— Спасибо, — Мариссель пошел к двери.
— Желаю приятной беседы, — Доллингер почему-то настроился на ернический лад. — Только учти, что на любой вопрос, который ты собираешься задать Венеру, ответ ты мог получить и здесь.
Мариссель закрыл за собой дверь.
Доллингер выполнил свое обещание. Где-то около одиннадцати в квартире Марисселя раздался звонок.
— Узнаешь, старый дружище? Это Венер говорит. Вновь на родной земле. Рад, что ты не забыл меня, Мариссель. С годами начинаешь ценить юношескую дружбу.
— Я действительно хотел поговорить с тобой. Но ты, наверное, устал после долгого перелета.
— Я в твоем распоряжении, — радость от приезда в Женеву так и распирала Венера. — Хочешь, приезжай сюда, ко мне. Хочешь, увидимся завтра у Доллингера. Он сказал мне, что ты уже приглашен.
— Скажу тебе честно, мне хотелось бы увидеть тебя прямо сейчас.
— Приезжай.
— Я не буду подниматься к тебе. Пройдемся вдоль озера. Прогулка на сон грядущий не повредит и тебе.
Венер остановился в старом здании «Хилтона», у самой набережной. Когда дед Венера умер, дом продали: его отец был дипломатом, они с женой долго жили за границей, потом отцу предложили пост в министерстве иностранных дел, и они переехали в Берн.
От пышной белокурой шевелюры Венера не осталось и следа. Под фонарем было видно, что малую часть растительности он сумел сохранить, но то было печальное напоминание о былом великолепии.
Они перешли дорогу и вышли на набережную.
— Походим или посидим? — Мариссель указал на лавочку. В поздний час набережная была пуста.
— Походим. Ну, задавай свои вопросы, — сказал Венер. — Что не дает покоя твоей душе через двадцать лет после того, как все это произошло?
Ночью на набережной более чем прохладно. Венер поплотнее замотал шею шарфом и поднял воротник пальто.
— Доллингер недаром считался на юридическом факультете одним из лучших студентов, — удовлетворенно сказал Венер. — Полицейские, конечно, учли, что его отец уважаемый в городе человек. Мой старик тоже имел кое-какой вес. Словом, признали, что пределы необходимой самообороны не были превышены и судить меня не за что. На сем дело и закончилось.
— Это я помню. Но почему тебе пришлось срочно уехать?
— Ах, это тебя интересует. Патологоанатом, проводивший вскрытие, заявил полиции, что парень не был убит выстрелом, а умер от потери крови, поскольку ему вовремя не оказали медицинскую помощь. Он потребовал привлечь меня к ответственности за оставление пострадавшего в беде, или как там это называется на юридическом языке.
Мариссель остановился.
— Но почему Доллингер сказал тогда, что парень мертв?
— Раз сказал, значит, был уверен, что тот мертв.
— Нет, Доллингер знал, что парень жив, и поэтому не торопился вызывать полицию.
— Быстро ты соображаешь, — издевательски заметил Венер. — Только то, что ты говоришь, — чепуха. Да и в любом случае срок давности истек. Они могли бы, конечно, попортить мне нервы, но Доллингер все устроил.
— Я вижу, Доллингер — всесильный человек в Женеве.
— Он, в отличие от тебя, если хочешь знать, не трус и не бросает друзей в беде, — разозлился Венер. — Это ты всего боишься. Выстрелить испугался. Когда я взял пистолет, испугался меня остановить. К трупу подойти тоже испугался… Доллингер не только меня, но и тебя вытащил из неприятной истории. Если бы не он, исключили бы тебя из университета, и ни в какой Красный Крест ты бы на работу не устроился. Ты хоть это пойми.
— Венер, мы бросили парня умирать, там, на лестнице. Ты знал об этом столько лет, неужели это тебя не мучило?
— Нет! И еще раз нет! Он и его дружки могли меня убить, если бы я не выстрелил. Если хочешь знать, эта история пошла мне на пользу. Я кое-что понял в жизни. Я был дурак, как все мы тогда. Мы во все верили. В любовь, в наркотики, в преображение мира. В Мао, Че Гевару и Франца Фанона. Вслед за всеми я повторял, что частная собственность губит душу, что наши родители — нацистские свиньи, что в университетской столовой в еду добавляют селитру, что вьетнамцы хорошие парни, что Линдон Джонсон собирается убить всех негров, что Боб Дилан — великий музыкант, а моя длинная прическа поможет покончить с нищетой и несправедливостью… Верил во всю эту чепуху. И только в ту ночь понял: главное выжить и стать нормальным человеком. Доллингер на многое открыл мне глаза.