Свет фонаря, медленно бредущая пожилая пара, и скрип снега под их ногами - последнее впечатление о родине.
Петру было жаль их, но он понимал, в таком возрасте нельзя рисковать, если Раиса Васильевна умрет раньше, отец никому не будет нужен.
Он привез кедровые шишки, купил на рынке по дорогой цене. По этой же цене мать видела шишки на центральном рынке. Одна страна - одна цена, - пошутил Петр, но обидно, купил много, орехи стали портиться, другой климат, влажный.
Хотел ли он вернуться? Наверное, нет, там холодно, он отвык он снежных зим. Но порой в южном солнечном раю тоска накрывала так, что хоть пешком, хоть автостопом. Куда? К любимым березкам с сосенками?
Как-то заговорил об этом с Ефимом, нашел, с кем, только насмешил: подберезовик ты наш, что там делать после юга, комаров кормить? Вдохнуть пыль знакомых улиц? Там все уже не так, и, главное, никто тебя не ждет.
Тогда ждала Тамара, он знал, что ждала, а сейчас неизвестно. Может, писала, но письма не доходили, сам научил Алису вытаскивать их из почтового ящика, когда мать была жива.
Мог бы и съездить, что тут сложного, если отец сбежал на Урал. Вот что значит тяга к родине, а Ефим удивился: "Ты говорил, что он из деревни на границе Украины с Молдавией". Они долго дискутировали, искали критерии: что называть родиной, а что фактом из прошлой жизни, пришли к выводу, что наблюдается общая тенденция в старости мигрировать в теплые края. Как птицы, тоже тепло любят. Но в отличие от птиц человеку все мало, ему нужно, чтобы доступным было все, и не только в земных пределах. "Ты теперь понял, зачем империю грохнули? А я понял". Петр не стал уточнять, яснее ясного.
Дочь успела покататься по Европе, привозила фотографии, в Швейцарских горных пейзажах он находил сходство с Уралом.
Тоска накатывала за праздничным столом в кругу семьи, когда еще не пьян, но уже хочется делиться сокровенным. В лучшие времена дочь играла на скрипке полонез Огинского, он еле сдерживал слезы. Жена обещала съездить на Урал вместе с ним, обязательно зимой: "Ради тебя, цени, как жены декабристов". Она нигде не была, никуда ее не тянуло, зачем? если живет в самом лучшем городе. Он не спорил, пусть так думает, много ли радости в их жизни. Разочарование как степь после пожара, пепелище, конечно, зарастет сорняками, но нежных цветов уже не будет.
Зоя тоже обещала поехать с ним, хоть на край света, лишь бы вместе, но он так и не решился. Боялся разочароваться, прошлого не вернуть, как бы ни хотелось.
Родина - некая запись в ячейке памяти, набор картинок, слов, состояний души, - Ефим соглашался с ним, но не согласился, что картинки не меняются. Любой следователь скажет, что память подводит. Может, и чувства? Да, - подтвердил Ефим, - в смысле травы у дома, в детстве она была зеленее. Петр напрягся, потому что в траве у дома наступил на ржавый гвоздь. Наверное, кричал, но тот момент стерся, помнил мать, ее сосредоточенное лицо, провал, и капли крови на ступенях. Как-то, вспоминая полет с кедра, связал падение с тем случаем, потому что с ветки сорвался правой ногой, той самой, на пятке которой остался шрам. Сейчас сломал ту же правую ногу.
От этой мысли бросило в жар, он растерялся, по теории вероятности возможно, но не слишком ли. Опорная нога, но это не означает, что вероятность наступить на гвоздь выше. Так что же это? Какая тут мысль?
Если следовать закону единства противоположностей, то за неудачей просматривается удача и наоборот. Что-то в этом есть, что-то важное, судьбоносное, независимое от него. Так уж независимое? Надо обсудить с Ефимом.
Петр почувствовал, что ноге пора отдохнуть, перебрался из кресла на диван, задремал, и ему показалось, что кто-то вошел, появился свет, луч остановился на Мадонне. Дочь? Он резко сел и застонал от боли в ноге.
Это был Ефим, жестом показал, чтобы он не вставал, ткнул пальцем в фонарь, в Петра, - подарок. Друг, настоящий друг, Петр чуть не прослезился.
- Ты звал меня?
- Да, ответь, пожалуйста, закономерен ли подъем после падения?
- Не для всех.
Петр хотел продолжения, но Ефим молча налил остатки вина в хрустальный бокал и ушел, не прощаясь. Петра будто кто толкнул, он очнулся, открыл глаза и увидел Мадонну, фонарь был включен. Настоящий друг, пьяный тащился по ступеням, мог упасть. Есть короткий путь, Елена бы покричала, ничего страшного, легкие будут крепче. А теперь он лежит на ступенях со сломанной ногой и стонет. Петр услышал слабые стоны, попытался встать, забыв о гипсе, и упал на диван. Перед ним стояла Алиса, руки в боки, и шипела: "Шизанутый". Он открыл глаза и понял, что дочь приснилась, Ефим тоже. Зачем ему бродить по ночам, если будет день, да какой, явится Хельга - снежная королева, из холодного края его детства и юности. Имя редкое еще не встречалось. Ольги, Ирины, Светы, само собой Елены и одна Зоя, но Хельги не было. Красивое и манящее имя, в нем слышится шум леса, запахи хвои и тишина заснеженного поля.
Она понравилась Ефиму тоже, душа романтика легко возбуждается, но по глупости, хотя и старался, напугал женщину, чуть не сбежала.
Как говорится, лови момент, он готов показать неопытному другу мастер - класс обольщения.
Благодать на душе, как школьник, радуется, что сломал ногу, и началась райская жизнь.
Темная волна
Что-то почудилось, неужели дочь? Нет, она занята, торгует новогодними подарками, - уговаривал он себя, но накрыла тревога, почувствовал боль в висках, звон, переходящий в нарастающий грохот. Он закрыл ладонями уши, поднял голову и увидел, как опускалась и поднималась гиря, дверь дергалась в ритме тяжелого рока.