Зоя ворвалась как торнадо.
- Почему не открывал? Ни вчера, ни сегодня на звонки не отвечал, отвечал бы, не бегала бы туда - сюда. Ты один? Фонарь откуда? - Огляделась, уставилась на диван, подошла ближе, откинула одеяло, сжала губы, увидев Мадонну, повернулась к нему, - Снял бы, а то, как в борделе, - заметила грязную посуду, не успел убрать, лицо покраснело от гнева, - Это что такое? Вы чем тут с ней занимались?
- Вчера мы только познакомились, - не успел договорить, Зоя потрясала пустыми бутылками. - Только без крика, Лена все слышит.
Она села на диван и медленно заговорила:
- Я, конечно, понимаю, - он не расслышал, что-то вроде "на безрыбье и рак рыба" или "седина в бороду, бес в ребро", дальше уже понятно: - Ее фамилия - Хо-тел-ки-на. Ты с ней осторожнее, такие опасны для стариков, они все про-сти-тут-ки.
- Тебе лучше знать, опытная моя.
- Ты на что намекаешь? - Он сделал вид, что не понял вопроса, отвлекся на Мадонну, - Что молчишь?
- А? - улыбнулся, - Хотелкина, это хорошо, женщина должна хотеть, как иначе.
- Вот как? Мне тоже надо было чего-нибудь от тебя захотеть? А вместо этого я по России моталась, чтобы зарабатывать на себя и сына.
Скорее понял, чем услышал, текст заучил, ждал продолжения, но она замолчала, с трудом поднялась и удалилась, хлопнув дверью. Пронесло, он облегченно вздохнул, скандалы ее бодрят, а в его голове начинает стучать метроном, звук по нарастающей, плач ребенка, крик матери, все выше и выше, за порогом восприятия, давление нарастает, все заглушает ритм шагов в низком регистре.
"Ритм - начало зарождения жизни, - написал Ефим, когда Петр пожаловался на отсчет метронома в голове от женских криков, - совпадение ритмов - вот что такое любовь".
Пристальный взгляд из-под опущенных век Мадонны. О чем она думает, чего хочет? Можно спросить, она тут рядом, запах лаванды, ее запах.
Хруст ломающейся фанеры под тяжелым ботинком, небеса разверзлись, он вздрогнул и проснулся. Достал из-под подушки валидол, сунул в рот, отпустило, вяло подумал, Зоя его не бросит, принесет и вина и еды. Не она, так Ефим, его одного в беде не оставят.
Только бы Зоя не обиделась, мог бы не злить ее. Все надеется, что ему можно, что он у нее на особом положении, в память о прошлом, о лете восемьдесят третьего. Недолгая любовь, настоящая, награда за страдания. Он разве знал, что все так быстро кончится.
С Зоей думали все бросить и устроиться где-нибудь в Сибири, юг надоел: зимой штормовые ветра, город замирал, такой тоски не ощущал в зимние долгие холода на Урале, там люди не прятались по домам. Скука плюс безденежье вводили в депрессию. Летом столпотворение, транспорт перегружен, вокруг счастливые люди на отдыхе, чувствуешь себя изгоем на чужом празднике.
Зоя бы поехала за ним и на Северный полюс. Именно такая женщина ему нужна была тем летом, он катастрофически терял слух. Из правого уха текло, Елена ругалась: "Прекрати ковырять пальцем в ухе, прекрати трясти головой, надоело смотреть". Это он слышал, нечетко, но понимал.
Он работал в ресторане "Парус" и в симфоническом оркестре Дома офицеров флота. Старый, рассохшийся контрабас на выброс отреставрировал сам, собственноручно, в мастерской Дома офицеров. Сохранились фотографии с отцом в мастерской. Без него Петр бы не справился.
В майские праздники они давали по два концерта в день классической музыки, вечером джаз в ресторане, он очень уставал, боясь сфальшивить, куда там обращать внимание на окружающих.
На выходе из ресторана его ждали два матроса, что-то говорили, понял только, чем-то недовольны, вдруг один из них вырвал контрабас из рук, бросил на землю и стал топтать. Треск фанеры часто снился ему.
Был суд, матросы извинялись: ошиблись, спутали его с трубачом, к которому ушла девушка одного из них. Петр не получил никакой компенсации. Что-то нечистое в решениях суда, и пусть не рассказывают, что судьи были неподкупны. Отец попал в больницу с сердечным приступом. На этот все закончилось.
Зоя сама подошла, когда он на стройке брал цемент, заплатил немного знакомому рабочему, что-то говорила ему, улыбалась, стройная, беловолосая с темными глазами, жестами показывала, знает, что он музыкант. Он тоже улыбался и повторял: "Я не слышу, я глухой, так получилось, сломали мой инструмент, я не слышу".
Не сразу дошло до нее, а когда дошло, изменилась в лице, зажала рот ладонью и заплакала. Плакала, пока знакомый насыпал цемент, а потом взялась за мешок, помогая его донести до мотоцикла коляской. Петр предложил ей прокатиться. Они уехали в степь, и между поцелуями он говорил, плохо слыша себя, что несвободный, что глухой, безработный, зачем он ей такой. Зачем ей себя обрекать на муки. Когда они вернулись в город, она купила блокнот и ручку и написала по-женски красиво и понятно: "И нисколечко не страдаю, когда любимого обнимаю, и лечу, лечу навстречу раю", как он понял, из ее подростковых стихов.
Он написал мелким почерком, она тоже легко поняла: "Навстречу раю - это здорово!" Почувствовал ее разочарование и дописал: "Я тебя обожаю!"
С Зоей он учился говорить, не слыша себя. Он говорил, она писала в блокноте. Сохранилось несколько таких блокнотов, исписанных тем летом. Догадайся Елена, уничтожила бы. Все, что написано и напечатано, вызывало раздражение, школу она так и не окончила. Петр пытался пристроить ее в какой-нибудь техникум, опасался, что она так и будет сидеть дома, уговорил на краткосрочные курсы страхового агента, вернее не он, а соседка Вера. Но заработков не было, страховать имущество и жизнь - желающих мало, а у Елены не было терпения уговаривать.