Она не была интересным собеседником – сказывалась глубокая заторможенность провинциалки, несветскость пригородной дикарки и какая-то закрытость. Мне за пять лет не удалось ни разу поговорить с ней толком.
Обычно она выдавала сентенции: либо осуждала что-то, либо горячо одобряла – точнее, присоединялась к мнению.
Мне казалось, что она говорила немного на публику, громче, чем надо, апеллировала к невидимому кворуму, будто еще есть некий свидетель-соглядатай.
Суждения она черпала в параллелепипеде телевизора. Во всяком случае, серьезно считала, что плохого там нам предлагать не будут. И я ее за эту непритязательность нисколько не осуждал. Дома у нее был еще один "телевизор" покруче – в виде папаши-работяги-алкоголика.
Кажется, курсу к пятому он благополучно кремировал себя изнутри, хватив уксусной эссенции с перепою.
Тома не очень горевала, а быстро разъехалась с мамой и сестрицей, и какую-то вечеринку мы провели всей недружной группой глупых эгоистов в ее хорошенькой однокомнатной с медным ссущим эфебом на двери санузла.
Было очень весело.
Когда один кавалер, уже мыча из глубокого подпития, предложил помянуть, так сказать папу-отца-виновника всего этого дочернего благолепия, то тут же получил темно-зеленой бутылью. Тома крепко дала дураку по репе.
Все обошлось. Она сама ловко перебинтовала окровавленный корнеплод.
– Повязка-чепец, – сообщил я, глядя в ее сузившиеся очи, – курсам гусар-девиц венец.
Я не могу вспомнить у нее ни одного зыбкого и невесомого качества, которые влекут и волнуют меня в женщинах.
Ни трогательного беззащитного полунаклона шеи и головы.
Ни вдруг пробежавшей облачком полуулыбки.
Ни как бы увядшей и расслабленно заблестевшей нижний губы. Этой чудной беспомощности.
Ни опущенных детских плеч.
Нет! Все эти качества в ней были, но были в виде особых отдельных присутствий. Они наличествовали частностями. И я всегда мог увидеть одно или другое, но именно увидеть, сухо их опознать, узрев, а не почувствовав каким-то особенным сердечным мужским зрением.
То есть, я хочу сказать, она никогда не представала в моих глазах облегченной, весящей хоть немного меньше своего тела. Я никак не мог, взирая на нее и встречаясь с ее взором, увидеть что-то еще, кроме тела, имеющего конкретную массу и напряженную оболочку.
Будто она всегда показывала мне из рукавов черные мрачные разновесы точного калибра.
Что уж тут попишешь.
Но, впрочем, она все-таки суммарно была мила и своим дружеством, и прямолинейной надежностью.
Над ней как-то нельзя было издеваться. Ведь она хотя и относилась к породе несгибаемых, но какой-то глубокий волчий уголек в ее карих очах сигналил, что и вены себе порезать может, и в прорубь…
Это всегда в людях чувствуется, так как идет из особенной глубины. Ведь всегда ясно – умному человеку, конечно, – где не надо рыть колодец.
И в сумме она мне нравилась, но где-то так же, как мне мог бы нравиться и мужчина. О ней говорили: "Хороший парень!" "Ну, Тома – это да!…" Что значило это "да", я и не знаю.
Власожор провожал ее после занятий до библиотеки, которая располагалась всего в квартале, а сам топал на электричку, чтобы уехать в вагоне с незакрывающимися дверьми и битыми окнами в свой вонючий туманный "мясокомбинат". Это на другом берегу Волги, не доезжая Энгельса. "Энхлиса", как он говорил, не стыдясь фрикативного "гэ".
Вся его послеобеденная жизнь была соразмерена с книжечкой ж/д расписания, он всегда ее нервически листал.
Наш белозубый ассистент научного коммунизма однажды выхватил ее на семинаре прямо у него из-под пюпитра, где тот, потея, шуршал листочками. Но облегченно расхохотался:
– Ну, слава Богу, а я уж думал, что Евангелие, очень я давно за вами наблюдаю.
И я потом всегда спрашивал его:
– Ну что вот по этому поводу говорит ваше, Власожор, двухколейное евангелие?
И унылый евангелист провожал Тому до библиотеки, куда ему было совсем не надо, так как все, что надо, за него и за себя сделает Тома.
Их пара всегда производила на меня травмирующее впечатление.
Хотя если следовать насквозь фальшивой буржуазной классификации Кречмара, то евангелист был лопоухим пикническим аттрактивным типом. Но глупым и неразвитым, как электричка. Еще не поезд… Как мужчина, то есть как мужичина, он мне очень не нравился, но, может быть, именно потому нравился Томе – сие загадка, ведь жизнь мы понимали столь различно. Хотя в чем-то оказались, как выяснится впоследствии, несколько схожи. Даже не в чем-то, а чем-то. Но об этом еще рано.