Но среди этой ясной благодати выдастся вдруг странный день. Вечером, ближе к закату, в безоблачном небе вдруг потускнеет солнце, серый мрак падет на землю, и в померкнувшей дали зашевелятся косматые призрачные тени. И станет тревожно как-то на душе, и все стихнет, замрет вокруг, только лошади начнут боязливо всхрапывать и прядать ушами, как при затмении солнца…
Морок — так называют в народе подобное состояние природы.
И, говорят, обязательно в это время что-то должно случиться, какая-нибудь беда.
Так ли это — утверждать не берусь: много у нас бытует поверий, связанных с таинственными переменами в природе. Скажу только, что в этот вечер меня действительно постигло немалое горе.
Я возвращался из деревни на нашу бригадную заимку: перед началом уборки хлебов нам, подросткам, разрешили побывать дома, помыться в бане. До заимки верст пять, все степью, только пестрые березовые да осиновые колки — издали кажется — плывут на синих волнах струистого воздуха.
Хорошо мне было, одиноко. И в степи об эту пору хорошо: не жарко, гнус исчез, вольготно взору на все четыре стороны. Теплая дорожная пыль приятно ласкает босые ноги, а ноздри щекочет неистребимый полынный запах — вечный запах степи.
Солнце устало клонилось к закату. И чем ниже оно зависало над горизонтом, тем больше наливалось густым багрянцем, смуглело, даже, казалось, чернело на миг. Голубое предосеннее небо будто осыпало пеплом, а травы потускнели, отливая сталью.
Слева от дороги, в осиновом колке, отчего-то всполошились птицы, оттуда, бестолково вихляясь, как поднятая ветром тряпка, вылетела ворона, хрипло заорала на всю степь своим замогильным голосом, от которого становится не по себе.
Я прибавил шагу, потом припустил рысью, а в степи стало так мрачно и так тихо, словно я здесь был единственным живым существом. Это странное оцепенение стало проходить, когда подбегал я уже к заимке.
Еще издали увидел дрожки нашего колхозного председателя Никона Автономовича Глиевого, а рядом небольшую толпу колхозников. Председателя где-то не было видно, с людьми разговаривал невысокий рыжий мужик без кепки. На голове его густо росли толстые какие-то волосы, рыжие до красноты, даже на вид жесткие, как медная проволока.
— Надо его застрелить немедленно! — громко, приказным тоном, говорил рыжий. — Прямо сейчас же надо его уничтожить! У кого есть ружье? Ну, чего молчите?
— У Илюхи Огнева, — подсказал кто-то из мужиков. — Его женка Паранька не только все вещи, но и все вооружение на селе скупила за войну.
— Есть, да не про твою честь! — огрызнулся Илья. — Не буду я стрелять, хоть самого на месте убейте!
— Это почему? — строжился рыжий.
— Жалко, вот почему. Ты человек сторонний, а я с им скока годов одной веревочкой повязан был, когда конюшил-то. То он меня выручал, то я его…
— Да тебя и не заставляют стрелять, ты ружье только дай, — не отступал приезжий.
— Нетути ружья! Ружье-то, оно, конешно… а заряды иде? — нашелся наконец Илюха. — Иде заряды?! Овечьи катыши заместо картечи заряжать будешь, да?
— Ну и тумак! — покрутил головой рыжий.
Я не понимал, что происходит, спросил у толкавшегося среди взрослых Ваньки-шалопута.
— А етого… Громобоя застрелить хотят, — весело отозвался он.
— Как… застрелить?
— А так: пух! — и копыта в сторону! Этот рыжий — ветенар с району. Он и признал у Громобоя сап. Всех лошадей может заразить твой Громобой, ежели его не застрелить. — Ванька подошел к «ветенару», сказал, шмыгая носом: — Тут, дяденька, есть у нас ахвицер один, Сенька Палкин, дак у него наган…
— Верно, Шалопут! — подсказал кто-то. — У Сеньки уж рука не дрогнет.
За Палкиным в деревню послали ездового на председательских дрожках. Во, какая честь! Дрожки вернулись скоро, Сенька в них восседал барином.
— Кого тут надо кокнуть? — обвел он цепким взглядом толпу, прицеливаясь то к одному, то к другому своими круглыми ястребиными глазами. — За работу — два трудодня. Пол-литра — само собой.
— Хватит кривляться! — по привычке грубо оборвал его подошедший председатель. — Правда, что ли, оружие имеешь?
— Пистолет. Именной. За храбрость врученный лично самим генералом Рокоссовским. Еще вопросы есть?
Вопросов больше не было. Ванька-шалопут вызвался привести Громобоя и, весело бренча уздечкой, помчался к загону.