Я старался представить зиму, синий озерный лед, жесткое шуршание заслеженных камышей. Старался представить отца, ползущего по льду. И не мог… Стал забываться его облик, «туманиться», — как сказала Агафья. Мне было грустно до слез. «Что же это, — думал я, — пройдет еще немного лет, и отец совсем забудется, исчезнет из памяти даже у меня, у его сына. А что уж говорить о чужих людях?.. И совсем-совсем позабудется, сотрется, будто и не жил никогда человек на земле. Так кто же тогда такой безжалостный и жестокий затевает появление человека на свет, даст ему жизнь только затем, чтобы снова отнять ее и упрятать человека в вечную тьму и забвение? Зачем все это? Или кому-то нужно просто для забавы?.. Ну хорошо, отца я еще ощущаю как-то в себе, советуюсь с ним, хочу его чувствовать. Но ведь пройдет совсем немного времени…»
Стало быстро темнеть, как-то незаметно и враз высыпали на небе звезды и так ярко и остро отразились в тихом озере, что казалось, упали в воду. «Звезды упали в воду — быть скоро снегу», — гласит народная примета…
8
Никаких особых «завихрений» у Сенькиного дяди я не заметил. Человек как человек. Но, может быть, когда Сенька предупреждал нас, что дядя его «с приветом», может, он имел в виду его неслыханную скупость? Таких жадных людей я еще не встречал. Хозяева даже чаем нас не напоили. И когда мы во дворе, в потемках, давились всухомятку кусками черного хлеба, супруги вдвоем ужинали в летней кухне, — оттуда по всей усадьбе растекался аромат картошки, тушенной с мясом.
Сеньку, правда, дядя пытался пригласить. Высунулся в дверь из уютно освещенной кухни, крикнул:
— Семен, айда с нами вечерять!
Но пока Сенька колебался да соображал, — неудобно одному-то, — дядя прокашлялся и сказал скороговоркой:
— Ну, не хошь — как хошь. Оно, конешно, со своими-то веселее, — и захлопнул дверь.
Сенька тихонько выматерился, пригрозил:
— Погоди, суконка. Не на того напал.
Дом был крестовый, из четырех комнат, но всем места для ночлега в нем не нашлось. Правда, нам с Сенькой и Васильком постелили в прихожей, — разбросили прямо на полу рваный армячишко, а женщин, наших возниц, и на порог не пустили: отвели им место в амбаре.
— В этой котеже вам сподручнее будет, — сказал хозяин.
А утром Тамарка жаловалась, что всю ночь не сомкнула глаз из-за крыс, которые «топотали по полу, как лошади», а Клавка Пузырева охрипла от холода и сырости.
Я заглянул в «котежу». Просторный амбар до потолка был завален всякой рухлядью. Гоголевский Плюшкин, пожалуй, позавидовал бы нашему хозяину. Чего здесь только не было! Какие-то помятые бочки, самовары, колесо от трактора «Фордзон», пожарная кишка, бункер от комбайна (как доволок, сердешный?!), какие-то шестерни, шмотья рваного железа, даже огромный позеленевший крест, — должно быть, с купола местной церкви.
На какой-то завтрак, даже на пустой чай, рассчитывать было глупо, мы быстро запрягли лошадей, отправились в дорогу. И только когда отъехали от Копкуля верст пять, остановились подкрепиться.
— Сегодня угошшаю я! — торжественно объявил Сенька и позвал всех к своей подводе. Раскатал на возу мешки, выволок из-под них добрый сидорок из мешковины. Вытряхнул небрежно содержимое на расстеленный плащ. У нас глаза на лоб полезли… Булка белого крупчатого хлеба, вяленые чебаки, куски пожелтевшего, видно, прошлогоднего сала…
— Неужели дядя угостил? — с сомнением спросила Клавка.
— Ага! — лукаво подмигнул Сенька. И добавил не совсем для нас понятное: — Была проделана боевая операция под названием «Наказать фрайера». Кушайте на здоровье!
9
В райцентр мы приехали во второй половине дня. Вид его особого впечатления на меня не произвел: серые домишки, кривые улочки, на вокзале единственный дом в три этажа, который здесь называют «Лондоном». А в остальном то же село, только зелени поменьше, да пыли на дорогах больше, да называется по-другому — город.
Запомнились же мне здесь железнодорожная станция и городской базар. Туда мы бегали с Васильком от нечего делать, пока подводы наши стояли на элеваторе, в длиннющей очереди.
Такого количества народа, как на этом базаре, я не видел никогда. Кричали люди, скрипели телеги, на разные голоса ревела, блеяла, ржала, мычала скотина, — и все эти звуки сливались в общий гул, и издали, когда мы подходили к базару, нам показалось, что в середине его сидит какой-то великан и, балуясь, играет на огромном баяне, растягивая его на одной басовитой ноте.