— Нет.
Днем жажда стала невыносимой, он отправился к Элу.
— Ты сухой? — спросил Эл, прежде чем впустить его в дом.
— Сухой, как пень. А у тебя вид, словно у Лона Чейни в «Фантоме из оперы».
— Давай входи.
Полдня они провели за вистом вдвоем и не пили.
Прошла неделя. Джек и Венди почти не разговаривали друг с другом, но он понимал, что она наблюдает за ним и не верит. Он глушил тягу к выпивке банками кока-колы и бесконечными чашками черного кофе. Однажды ночью он выпил его столько, что ему пришлось бежать в ванную, где его вырвало. Зато в бутылках, стоявших в буфете, уровень жидкости не понижался. После уроков он заходил к Элу Шокли, которого Венди ненавидела всеми силами своей души, и когда он возвращался домой, она божилась, что от него припахивает виски или джином. Однако он вполне трезво разговаривал с нею перед ужином, пил кофе и играл с Денни, читал ему сказки на ночь, затем сидел над ученическими сочинениями, попивая чашку за чашкой черный кофе, — и она, наконец, признала, что была не права.
Миновало несколько недель, и невысказанные слова так и не сорвались с ее губ. Джек чувствовал, что слова эти затаились где-то в глубине сознания, но не исчезли совсем. Стало немного легче дышать. Потом случай с Джорджем Хартфилдом. Джек cнова потерял самообладание, хотя был на этот раз абсолютно трезв.
— Сэр, ваш абонент все еще не…
— Алло, — донесся до него запыхавшийся голос Эла.
— Разговаривайте, — сказала телефонистка мрачно.
— Эл, говорит Джек Торранс.
— Джеки-бой! — Чувствовалось, что Эл по-настоящему обрадован. — Как ты там?
— Хорошо. Звоню, чтобы поблагодарить тебя. Я получил работу. просто великолепно. Если я не смогу закончить свою проклятую пьесу будучи отрезанным от остального мира на всю зиму, то я вообще никогда ее на закончу.
— Закончишь, дружище!
— Как у тебя дела? — спросил Джек неуверенно.
— Сухой, — ответил Эл. — А ты?
— Как пень.
— Жажда мучит?
— Каждый день.
Эл рассмеялся:
— Знакомая картина. Вот уж не знаю, как ты удержался после того дурацкого случая с Хартфилдом. Это выше моего разумения.
— Я сам все напортил, — произнес Джек равнодушно.
— А, черт! Весной я проведу заседание Совета попечителей. Эффингер уже сказал, что они слишком поторопились. А если у тебя получится пьеса…
— Эл, послушай! Меня дожидается малыш в машине. Похоже, ему надоело ждать.
— Ага, понимаю. Желаю тебе провести там хорошую зиму, Джек. Рад был помочь.
— Еще раз спасибо тебе, Эл. — Он повесил трубку, закрыл глаза в душной кабинке и вновь увидел раздавленный велосипед, мигающие фонарики. На следующее утро в газете была заметка о раздавленном велосипеде, всего несколько строк, но хозяин велика не был упомянут. Почему он оказался на дороге ночью, осталось для них тайной. Может быть, так оно и лучше.
Джек вернулся к машине, вручил Денни слегка размякшую шоколадку.
— Папочка…
— Что тебе, док?
Денни помялся, глядя на рассеянное лицо отца.
— Когда я ждал твоего возвращения из того отеля в горах, я видел плохой сон. Помнишь, когда я заснул на улице?
— Угу.
Бесполезно. Мысли отца витали где-то далеко, не были обращены к нему. Мысли о Дурном Поступке.
Мне снилось, что ты хотел убить меня…
— Какой сон, док?
— Никакой, — сказал Денни, когда машина тронулась со стоянки. Денни положил карты назад в перчаточное отделение.
— Точно?
— Да.
Джек бросил на сына встревоженный взгляд, затем его мысли обратились к пьесе.
5. Ночные мысли
Они кончили заниматься любовью, и муж прикорнул у нее под боком.
Ее муж.
Она улыбнулась в темноту, чувствуя, как его семя теплой струйкой стекает меж ее слегка раздвинутых ног, — это была одновременно печальная и довольная улыбка, потому что слово «муж» вызывало у нее сотни разных чувств. Каждое из них, взятое в отдельности, вызывало недоумение, а все вместе, в этой ночной тьме, они походили на далекий блюз — печальную и приятную мелодию, услышанную ею когда-то давно в пустом танцевальном зале.