Я снова бродил в сомнамбулическом сне, дорогая?
Ему было все ясно, пока он не увидел Денни, игравшего в снегу. Виноват Денни. Виновато его свечение, или как бы оно там оно ни называлось. Это вовсе не свечение, а проклятие. Если бы они с Венди были здесь одни, то провели бы зиму очень мило. Ни страданий, ни мучительных раздумий.
Не хочу уезжать? Или не могу?
«Оверлук» не отпускает их, и он сам не хочет уезжать. Даже Денни уже стал частью отеля. «Оверлук» уже поглотил Джека: «Ах, вы говорите, новый смотритель сочиняет? Отлично, занесите его в наш список. Однако сперва избавимся от женщины и их курносого сынка! Чтобы ничто не отвлекало его от дела. Мы не хотим…»
Джек стоял у кабинки снегохода, чувствуя, как снова накатывает головная боль. Что же он все-таки решил — уехать или остаться? Не очень богатый выбор. Так едем или остаемся?
Если поедем, сколько пройдет времени, прежде чем в Сайдвиндере отыщется какая-нибудь дыра для них? — спросил внутренний голос. Ему привиделась какая-то забегаловка с паршивеньким телевизором, где коротают время небритые безработные люди, безучастно наблюдая за футболом на экране. Где туалетные комнаты провоняли тысячелетней мочой, а в мусорных корзинах ищут замусоленные окурки сигарет «Кемел». Где стакан пива стоит тридцать центов и нужно сдабривать его солью. Где музыкальные автоматы оснащены пластинками сорокалетней давности.
Сколько времени… Бог мой, боюсь что нисколько. «Я не могу перебороть «Оверлук», — сказал он сам себе тихо, очень тихо. Попробуйте разыграть партию, если в колоде отсутствует один из тузов.
Внезапно он склонился над мотором снегохода и вырвал из него магнето. Это получилось у него поразительно легко. Джек с удивлением глянул на него, потом подошел к задней двери сарая и распахнул ее. Отсюда открывался широкий вид на горные вершины, прекрасные в своей живописности. Открытое снежное поле простиралось на милю. Джек размахнулся и швырнул магнето в снег как можно дальше. Там, где упал прибор, взметнулся фонтанчик снега — легкий ветерок подхватил снежинки и отнес их на новое место. Рассыпься, говорю я, все кончено. Рассыпься.
Он почувствовал облегчение.
Джек постоял еще немного в дверях, дыша прозрачным горным воздухом. Затем запер дверь и через главный выход отправился к Венди, чтобы сообщить ей, что они остаются. По дороге он задержался и поиграл в снежки с Денни.
29. Живая изгородь
Наступило 29 ноября, четвертый день после Дня благодарения.
Прошедшая неделя закончилась благополучно, еще лучше прошел День благодарения. Никогда еще у Торрансов не было такого богатого праздничного стола. Венди изумительно приготовила хэллоранновскую индейку, и они наелись ею до отвала, не уничтожив и половины. Джек простонал, что индейки теперь им хватит до конца зимы, и они будут есть индейку в соусе, бутерброды с индейкой, индейку с лапшой.
Нет, сказала им Венди, только до Рождества. На Рождество у них будет жареный каплун.
Джек и Денни простонали вместе.
Синяки на шее Денни побледнели, вместе с ними увяли и их страхи. В День благодарения Венди катала сына на санках, пока Джек работал над пьесой, которая была почти закончена.
— Ты все еще боишься, док? — спросила она Денни, не решаясь задать вопрос более прямо.
— Да, — ответил он просто, но сейчас я хожу только в нестрашные места.
— Папа говорит, что рано или поздно лесная охрана из заповедника станет раздумывать, почему мы не отвечаем на вызовы по передатчику, и тогда они явятся сюда, чтобы разузнать, в чем дело. Они могут спустить нас с гор. Тебя и меня. Папа останется здесь — пусть коротает зиму один. У нас для этого есть основания. В некотором смысле, док… я знаю, тебе трудно понять… мы в безвыходном положении.
— Да, — ответил он равнодушно.
Сегодня, в это великолепное утро, родители были наверху, и Денни знал, что они кончили заниматься любовью и сейчас дремлют в спальне. Они счастливы и довольны. Мама еще не совсем отделалась от страха, а настроение отца было каким-то неопределенным — чувство вины у него смешивалось с довольством, словно он совершил что-то, чего стыдится и чему в то же время радуется. Это что-то он тщательно скрывает, запрещая себе думать об этом. Денни недоумевал, как можно одновременно стыдиться и радоваться чему-то. Вопрос сильно беспокоил его. Просвечивание отца давало странную картину: чего-то, похожего на спрута, вытянувшего к небу свои щупальца. Когда Денни сосредоточивал мысли на отце, тот пристально вглядывался в сына острым, пронизывающим взглядом, словно ему было ясно, что проделывает Денни.