— Ты хочешь его остановить?
— Конечно.
— Один?
— Почему — один? Если бы я был один, они бы меня давно убрали.
— Как убрали?
— Ну, уволили бы. Я им мешаю. И ты — тоже.
— Я? Как я могу им мешать? Я просто работаю.
— А тем, что не с ними. И просто работаешь.
— Ты меня совсем запутал, Гумер!
— Ничего, разберешься, — успокоил он. — Ты же умная.
— Нам пора?
— Да.
Они дождались официанта, и Гумер рассчитался с ним. Официант, брезгливо оттопырив нижнюю губу, сунул деньги в карман.
— А сдачу? — спросил Гумер.
— Какую сдачу?
— Пересчитайте еще раз.
Официант, усмехаясь, вынул смятую рублевку и положил на стол.
— Бедный, да?
— Ага, бедный! — сказал Гумер, глядя ему прямо в лицо. — А ты хам.
— Но-но! — протянул официант угрожающе и чуть отодвинулся назад.
Гумер пропустил вперед Ямилю и пошел следом.
— А если бы он полез драться? — спросила она на улице.
— Зачем? — пожал плечами Гумер. — Ему надо было меня унизить. И больше ничего.
— И ты ответил тем же?
— Хаму надо говорить, что он хам.
— Всегда?
— Всегда! Иначе они сядут нам на шею.
Они дошли до угла и остановились.
— Дальше меня не надо провожать, — сказала Ямиля. — Тут светло, и я добегу. Спасибо за вечер.
— Не за что, Ямиля, — Гумер взял ее руку и пожал пальцы. — Это тебе спасибо. Извини, что мы не потанцевали.
— Ну, что ты! Мне было и так хорошо… — Она заглянула ему в глаза и, поколебавшись, спросила: — А почему ты меня пригласил сегодня в ресторан?
— Отпраздновать мой день рождения.
— Правда?
— Да. Двадцать шесть лет. Уже.
— Теперь я понимаю, почему тебе так трудно живется! — медленно проговорила Ямиля, пряча подбородок в шарф. — Ты никому не веришь. Кроме самого себя. И поэтому ты никогда не победишь Сафарова. Никогда!
Она осторожно высвободила свои пальцы из его руки, грустно взглянула на него, повернулась и быстро пошла через улицу.
— Это неправда! — крикнул Гумер. — Ничего ты не поняла.
На углу она обернулась, но Гумера уже не было.
Сунув руки глубоко в карманы куртки, он шел по мокрой мостовой к автобусной остановке…
А потом было комсомольское собрание. Никто не думал, что оно получится таким бурным, да и ничего, казалось, не предвещало бури.
Ирек быстро отбарабанил доклад и сел на свое место в президиуме. Представитель горкома с сонным лицом что-то записывал в блокнот, изредка посматривая в зал, который тоже жил своей привычной и в общем-то независимой от президиума жизнью: кто украдкой читал, кто лениво переговаривался с соседом, двое рядом с Гумером играли в «Морской бой»…
Выступающие сменяли друг друга: председательствующий через каждые пять — семь минут, держа перед собой листок, называл следующего оратора. Читал он плохо, коверкал фамилии, и от этого было еще тошнее. Гумер не выдержал.
— Дайте мне слово! — крикнул он, вставая.
Зал всколыхнулся: дремавшие проснулись, читавшие — подняли головы… Представитель горкома нагнулся к Иреку, и тот, смотря на Гумера, что-то начал ему быстро объяснять.
— Тебя же нет в списке выступающих! — растерялся председательствующий.
— Мне никто не говорил, что надо записываться! — так же громко сказал Гумер и зашагал к трибуне.
— Постой! — вскочил Ирек. — Тебе же еще не дали слова.
— Не дали, так дайте!
Гумер уже стоял на трибуне и поправлял микрофон. В зале вспыхнуло веселое оживление.
— Пусть говорит! — крикнул кто-то, и его поддержали аплодисментами.
— Вот я сидел и думал, — начал Гумер. — А думал я о том, для чего созывают наши комсомольские вожаки в рабочее время столько рабочих, техников, инженеров? Видимо, для того, чтобы или сообщить нам нечто важное, или послушать нас о таком же важном. О чем же говорил комсорг? О том, что мы хорошо работаем. Правда, он забыл сказать, что лично он к этой стороне нашей жизни не имеет никакого отношения. Далее. В отчете в числе комсомольско-молодежных бригад названы три, якобы созданные в нашем сушильном цехе. Ответственно заявляю, что они не только никогда не были созданы, но и не могли быть созданы, поскольку нет в том нужды. Он говорил, что экономический эффект от внедрения рацпредложений по сушильному цеху составил пятьдесят тысяч рублей. Ответственно заявляю, что за последний год у нас не внедрено ни одного предложения, а следовательно, эффект равен нулю. Далее. Комитет комсомола якобы добился важных результатов в борьбе с пьянством. Я не знаю, откуда он брал данные по нашему цеху. Но вот то, что пятеро из моих слесарей-комсомольцев в этом году побывало в вытрезвителе, знаю точно. Примерно такие же уточнения я мог бы сделать и по другой работе комитета комсомола в отчетный период. Спрашивается, зачем Иреку Фахрутдинову понадобилось вводить в заблуждение собрание? Только для того, чтобы мы с вами признали его работу удовлетворительной и снова избрали его комсоргом. Весь этот спектакль, участниками, а не просто зрителями которого мы все с вами являемся, и рассчитан на то, чтобы дать возможность Иреку Фахрутдинову еще два года посидеть в руководящем кресле. И теперь я спрошу вас: зачем вам нужно такое собрание? Книги лучше читать дома или в библиотеке, разговаривать удобнее лицом к лицу… Может, мы быстренько поднимем руки «за» да и разойдемся по своим рабочим местам? Чего же обсуждать то, чего не было? И намечать то, чего никогда не будет сделано? Приписок у нас и без того хватает, чтобы приписывать еще себе и бурную комсомольскую деятельность…