Нескладный подросток, за весь вечер не проронившая, кроме «здрасьте» и «до свидания», ни слова… Самое интересное, что тогда ты ее просто не заметил и с полным непониманием уставился на своего шефа, когда на следующий день тот передал привет от Гюльсары. У Наиля Айратовича хватило такта не заметить идиотского выражения на лице своего аспиранта.
Да, он привык не замечать в жизни того, что его не устраивало.
Тему тогда оставили за институтом, эксперимент удался. Абдурахманов через несколько лет стал академиком, а будущий его зятек с блеском защитил кандидатскую, потом — докторскую…
Ильдар Газизович догадался, что шел к выключателю: темнота в комнате сгустилась настолько, что пришлось добираться на ощупь. Он задел стул и, чертыхаясь, дернул наконец за шнур. Комната осветилась ярким светом люстры. Взгляд невольно скользнул по стенам, и вдруг он остановился как вкопанный, пораженный, что не замечал этого раньше — узоры на обоях точь-в-точь повторяли рисунок железной ограды — он сразу же вспомнил, как брел в тот вечер мимо решетки, свернув налево с перекрестка — возле института, аспирантом которого он был двадцать лет назад.
А мог — направо.
И жизнь была бы иной.
ТАКОЙ НАПОРИСТЫЙ ЯРУЛЛИН
В тот день Зариф Мифтахович не шел, а летел домой как на крыльях и мурлыкал себе под нос веселенькую мелодию. Тринадцать лет! Ровно тринадцать лет он ждал этого дня. И когда сегодня позвонил начальник республиканского объединения Урманов и долго расспрашивал о здоровье, о настроении, о жене Зариф Мифтахович от удивления отвечал так невразумительно, что потом стыдно было вспоминать.
Ни о чем, кроме плана, начальство из Уфы за тринадцать лет ни разу не спросило. А тут…
Все прояснилось в конце этого странного разговора.
— В общем так, Мифтахович. Подумали мы тут и решили: хватит тебе лямку тянуть директорскую, — у Зарифа Мифтаховича внутри екнуло: «Снимают, что ли? Вроде не за что», — у нас тут в объединении главного инженера в главк забирают, пойдешь?
Зариф Мифтахович растерялся. Надо было ответить что-нибудь вроде: «Подумаю» или: «Грех отказываться от такого предложения»… Сейчас он шел по узкому тротуару возле деревянных домишек осторожно: то здесь, то там доски повыбиты, — глядишь, вместо Уфы можно в больницу попасть, — и перебирал достойные варианты ответа Урманову, но… было уже поздно. Он возьми да и скажи в телефонную трубку сразу: «Пойду». «После такой прыткости еще передумают», — мелькнула у него беспокойная мысль.
«Да нет же! — думал он. — Ну кого, если не меня? Тринадцать лет эту лямку тянул, вывел завод в передовые, вымпел третий квартал подряд получаем! И вообще… Я же не летун какой-нибудь. За эти годы на соседних предприятиях сменилось чуть ли не десяток директоров. Тасуют их, как карточную колоду, и все без толку. Не десяток, конечно, но трех-четырех — точно. А я как вжился в этот завод и, пока не довел до ума, не успокоился. И завод в меня тоже вжился — не оторвать».
«Вот сейчас оторвут наконец!» — запело в душе Зарифа Мифтаховича.
Дело не в том, что переводят в столицу, главное, что наконец заметили, оценили. Не по блату — по заслугам решили республиканское объединение доверить.
Вот что главное.
Зариф Мифтахович сейчас как будто бы с высоты увидел всю свою некороткую, без ярких вспышек жизнь — и вспомнить-то вроде нечего, только одно и встает перед глазами — как каждый месяц за план бились. И каждый день — тоже за план. Головы не поднимал, спины не разгибал. Все уйдут уж давно, а он в кабинете над бумагами корпит, днем по цехам, сам все ощупает; и какое сырье завезли, и в какую тару продукцию загружают…
Когда вернулся домой, решил, что жене пока не скажет: мало ли что… Больше всего он не любил говорить зря. Вот придет вызов, тогда и расскажет.
Но как только жена взглянула на него, сразу насторожилась: «Что это с тобой, случилось что-нибудь?»
Ох, и чутье у этих женщин! Он — ладно уж, зачем ее терзать — решил все рассказать, пусть порадуется. Больше-то и радоваться ей особенно нечему: детей бог не дал, мужа после программы «Время» только и видит… От нее и слышал новости за ужином.
Она здорово все запоминала: и на сколько процентов план выполнили где-нибудь на Кубани, и сколько нефти добыли. Про себя он называл эти поздние беседы — «ликбез». Но терпел: во-первых, интересно, во-вторых, надо ж ей кому-то выговориться…