Я не знала, она так деликатно предупреждает мне не ввязываться в компанию из заботливых побуждений или ставит на место, напоминая, что я маленькая девочка в компании старпёров.
Музыка ещё доносилась с террасы, так что я повела новоиспечёных гостей туда. Тем более команда будет им рада. Они давно не виделись, а парням наверняка есть о чём поговорить между собой. Девчонки же перекинутся последними новостями в своих жизнях. Полинка будет учить, что делать с нерадивыми или радивыми поклонниками, как их искать, как выжить на первой сессии. А Эля… даже не знаю, показывала ли она своё лицо Анюте с Алинкой.
Мамы на террасе видно не было. Постепенно темнело, но фонари не зажигали, видимо, ссылаясь на придание некой интимности моменту выпускных танцев. Музыка и впрямь звучала спокойная, поэтому несколько десятков пар спокойно кружились в объятьях друг друга. Кто-то делал это технично, вежливо, по-дружески, а кто-то, вроде Дениса с Алинкой, позволяли себе сократить деликатное расстояние до минимума. Вон, Ленка танцует с Артёмом, а я пропустила момент, как она подходила приглашать его. Ведь наверняка она сделала первый шаг. Анька кружится в танце с Русланом, до этого мало контактировавшем с девушками даже нашего класса. Вокруг танцпола стоят одиночки, выглядывающие более-менее приятных людей, чтобы потанцевать, так что пары постепенно прибывали.
Я замираю с некой трогательной меланхолией на лице. Илья смотрит на меня, наверняка видит мои мокрые глаза и застывшую печальную улыбку. Или счастливую, я не знаю. Просто понимание чего-то конечного всегда настигает внезапно, и ты, хочешь или нет, обязан это проглотить и жить дальше. Точно так же, как я поступила на квартирнике, поставив жирную точку в отношениях с человеком, что сейчас вежливо одолжил свою руку в качестве опоры.
— Составить тебе пару в вальсе? Ты же умеешь танцевать, — голос Ильи звучит обыденно, лишённый обволакивающего флёра или насмешливого высокомерия.
Прямо, как я хотела — обычный человек.
— Тут уже никто не вальсирует, — аккуратно вытираю мизинцем уголки глаз, стараясь не размазать тушь. Она, конечно, водостойкая на ресницах, но когда прижимаешь их пальцами к векам, водостойкой трудно остаться.
— Идём, — слышу тяжёлый вздох, и боковым зрением увидела, что он закатил глаза. — Как же с тобой сложно, Чегрин.
Я поняла, Соболев не хотел меня упрекнуть. Слишком уж покладистое поведение, чтобы вот так укалывать и разрушать притяжение. Даже странно, что его поведение становится каким-то понятным мне, словно учусь читать его реакции и интонации. Или он даёт мне это делать, не знаю.
Да, с таким подходом, я точно не оставлю эту встречу конечной.
Соболев держал дистанцию, когда вёл меня к условной гуще танцующих пар, чтобы не светиться скраю. Держал, когда перехватил ладонь, лежащую на предплечье, другой рукой. Держал, когда обволакивал талию. Держал, когда поворачивал к себе, проводя едва ощутимым касанием вдоль хребта к лопаткам. Даже держал, когда перешёл от кромки корсета к голой коже. Но стоило мне провести пальцами от его закатанного рукава рубашки к ладони, чтобы вложить свою и начать танец, как он закинул голову вверх и шумно выдохнул сквозь стиснутые челюсти.
— Я что-то не так сделала? — его реакция казалась мне неподходящей, словно он сдерживается из последних сил. Но здесь не было ничего такого, что могло бы вызвать подобную.
— Нет, всё хорошо, — набирая полную грудь воздуха, ответил Илья низким голосом.
— Кстати, про что говорил Макс? Чего ты дождался?
Наверное, Соболев готов был взорваться. И от себя, и от моих глупых вопросов. Держали его только мой родитель, с которым должен был прийти каждый лицеист, в том числе и я, и обещание Максу. Мама с Шевой явно заметят мою пропажу. Плюс, все его друзья здесь затем, чтобы кому-то не снесло голову. Но даже если в моей голове мелькали подобные мысли, они развеялись из-за своей фантастичности.
Музыка лилась приятными контрастными октавами, пробуждая в глубине души нечто волнительное и трепетное. На второй танец Илья переложил мои руки себе за шею, притягивая к себе ещё ближе. Запястья он не отпускал, закрывая локтями наши лица от окружающих, среди которых мы кружили. В такой близости смотреть ему в глаза казалось неудобным и слишком интимным. Они казались чёрными, взгляд завораживал и утягивал в какую-то тягучую бездну. В полумраке и подступающей прохладе его ладони согревали меня особенно нежно. Подушечками больших пальцев он поглаживал мои запястья. Я не могу утверждать, но ему, пожалуй, тоже нравилось быть здесь.