Зубы от скрежета скрипели в ушах, и я впивалась отросшими ногтями в кожу ладоней, пытаясь собрать в кучу собственный характер, эмоции и мысли. Злиться из-за ничего – не моя фишка,
поэтому успокойся, Лер.
- Ты что, - мой голос звучал, будто из бутылки, с лёгким эхом и хрипом, - не пойдёшь на пару? Тебя Лихотников видел.
Разумеется, этого не знаю, видел он его или нет. Просто предположила. Но испепелять затылок парня было гораздо бесстрашнее, когда он шёл в другую от меня сторону. Я чувствовала себя в безопасности или в безнаказанности, но своими словами снова загнала себя в угол. Мне казалось, что он не отреагирует в такой-то манере поведения на меня как раздражитель.
Не дура ли, а?
Соболев остановился не сразу. Он сделал несколько шагов, замедляя ход, и развернулся через несколько мгновений. Освещаемый со спины дневным закатным солнцем, старшекурсник смотрел на меня. Может, с каким-то свойственным исполинским взглядом. Может, тоже испепелял. А, может, что наиболее вероятно и характерно для него, незаинтересованно. Я не видела его взгляда, но чувствовала неудобство в своей шкуре. Будто бы не он отчебучил что-то противное, а я. Неужели его мои слова какие-то задели? Хотя он же только что с пацанами своими прикалывался… Не похоже, чтобы ты страдал. Тогда что на твоём лице? Уж точно не радость.
Я могла, сколько угодно, прикрываться сарказмом, но какой в этом смысл, если всё равно не заткну за пояс свои эмоции. Не понимаю. Я просто не понимаю тебя. И не хочу больше ни о чём думать. Почему ты вообще меня зацепил? Развлечения ради, ведь так? Идиот.
В носу противно защипало, и глаза покрылись толстой плёнкой с эффектом двойного стекла. Он выводит меня из себя… Не понимаю. Ничего не пониманию.
Да, чёрт возьми, что ты творишь вообще? Что я тебе сделала, что ты так со мной обращаешься? Что ты…
- Я передумал, - эта лёгкая ненавязчивая манера, словно выстрел пули, меня отрезвила и позволила плёнке на глазах высохнуть. Он же насквозь прогнил безразличием
ко мне.
Нет, ты шутишь. Вот это всё – спектакль? Ты меня разводишь? Ты что, правда, считаешь, что я поверю вот в этот фарс?
Эмоции захлестнули меня с головой, выуживая из черепа отказ от себя самой, а он так и стоял, смотрел за моим лицом, открытым для чтения всего, что происходит в голове и наслаждался. Он, блин, куражился моей реакцией. Хвала небесам, что не тыкал пальцем и не ржал, как бесноватый!
Просто уйди. Развернись и шагай своей походочкой на лестницу.
Свали отсюда.
Я прошу тебя, уйди.
Словно услышав мои слова, Соболев посерьёзнел, нахмурился, но двигаться с места не стал. Он увесисто давил своими размышлениями на мою психику, ибо пошевелиться я не могла, даже если бы и хотела. Немая сцена, развернувшаяся в коридоре меня угнетала и будет угнетать ещё долго. Нанизывая каждый нерв на спицу спящего режима, я пыталась осознать, что со мной творится, что я позволяю делать с собой. Наверное, самоанализом стоит заниматься не здесь, но сил идти на занятия уже не было. Новую информацию мне не впитать. А Соболев тем временем развернулся и прежней свободолюбивой манерой пошагал к лестнице.
Упырь.
В следующие дни мне становилось хуже. Настроение тонуло в очередной череде мыслей, а я буквально задыхалась в обидах. То и дело на какой-то паре или в дороге меня накрывало. Или дома, что ещё хуже. Ни тебе домашку сделать, ни поплакать вдоволь и громко – рассказывать родителям совсем не хотелось. Только и оставалось, что писать Аньке о своих эмоциях. Да и что писать-то. Ну, довёл меня старшекурсник до слёз. И что? Нет же никаких фактов вообще. Ноль на массу.
Анька задаст резонный вопрос: и чего ты тогда ревела. Что мне ей ответить? Я не знаю ответа на этот вопрос. Просто не понимаю, что за всплеск эмоций напал. Лунное затмение, что ли, скоро будет. Или полнолуние.
Через неделю и ещё через одну я успокоилась уже. Раны, кровоточившие из-за фактического недопонимания, успели затянуться. Не зажить, конечно, но и не бередить меня накануне сна очередным «а что, если...?» не стали. И я была признательна своему мозгу, что не донимал меня догадками, когда и без того считанные часы тратила на сон. Но рано или поздно будет так, что затвердевший мозоль возникнет снова, и тогда будет вдвойне больно. Одна боль накладывается на другую, преумножается и накрывает тебя капюшоном, мешком, оставляя слепым, дезориентирует и выбивает дух из тела. Как с похищением, знаете ли.