Верность – довольно странная штука для ребенка. Ты так мало понимаешь жизнь. Ты жаждешь любви, цепляешься за то, что имеешь, говоришь себе, что это стоит по крайней мере чего-то, потому что слишком юн, чтобы принять простую и разрушительную истину: это отравляет, разрушает тебя изнутри. Позже, оглядываясь назад, ты спрашиваешь себя, какого черта не сбежал, как только научился ходить, почему думал, что кто-то достоен твоей любви или твоих слез, когда все, что ты получал взамен – это боль?
Хотя, может быть, дело лишь во мне.
- Если хотите, - осторожно продолжила Трейнор, - я могу спровадить ее – это нетрудно. Я просто… подумала, что вы должны знать.
Я расправила плечи. С одной стороны, мне хотелось позабыть это имя и никогда, никогда не видеть ее, притвориться, что она не существует; с другой стороны, мне было тридцать два года, и те дни остались далеко позади. Я многого добилась и по крайней мере могла показать ей, что сделала, бросить это ей в лицо и потребовать, чтобы она признала мои достижения.
Она моя мать. Наверняка она любила меня… когда-то.
Я даже не знала, она ли это на самом деле. Может быть, моя мать действительно мертва, а это всего лишь самозванка.
- Все нормально, - проговорила я. – Я встречусь с ней и выясню, какого черта она выдает себя за мертвую женщину. Но никому больше не говори – я не хочу, чтобы они подумали… ты понимаешь.
Трейнор поспешно кивнула, и я вдруг поняла, что она куда умнее, чем кажется на первый взгляд, и наверняка не поверила ни единому моему слову. Стиснув зубы от унижения, я последовала за ней на улицу и до расположенного неподалеку здания. Каждый солдат, мимо которого мы проходили, салютовал мне, и я отвечала кратким кивком, находя странное утешение в воспоминании о моих наградах, вышитых на воротнике куртки. Подобное отношение ко мне позволило вернуть утраченное самообладание, и я вошла в здание, как коммандер Альянса и агент N7, а не отчаянная и напуганная маленькая девочка, которой когда-то была. Ничто не могло повредить мне на поле боя, и уж тем более ничто не повредит мне здесь.
Уже находясь перед дверью в комнату для допросов, я на мгновение остановилась. Я намеревалась поглубже запрятать свои чувства, войти с невероятно важным видом и вести себя точно так же, как и на любом другом совещании с раздражающим меня индивидом; показать ей, что я сумела встать на ноги после всего, что она сделала. Но сбоку от двери я заметила экран, который подсоединялся к камере, висевшей под потолком находящегося передо мной помещения, и… не знаю, почему просто не зашла. Может быть, я искала оправдание, чтобы хоть чуть-чуть отложить эту встречу. Бессознательно я убрала руку с ручки двери и нажала на кнопку внизу экрана, включая его.
Я едва не задохнулась от нахлынувших на меня эмоций, когда в глядящей в объектив камеры женщине на самом деле узнала свою мать. Она до сих пор была красивой с ее гривой волнистых черных волос и точеными чертами, однако для меня ее лицо ассоциировалось только с криками, бьющейся посудой, стуком в стены от соседей и захлопывающимися дверьми; я помнила ее рыдающей посреди ночи и несущей бред в полузабытьи с затуманенными наркотиками глазами. Глядя на нее сейчас, равно как и тогда, вы бы никогда не поверили, что она настолько бессердечна, настолько безумна.
Горло перехватило, внутри поднималось незнакомое жгущее чувство.
Я помнила, как укутывала ее в одеяло, когда ей не удавалось добраться до кровати. Мне казалось, что это заставит ее любить меня так же, как я любила ее.
Я думала, что если буду любить ее достаточно сильно, все снова станет так, как было, пока я не подросла.
Тогда с нами жил мужчина. Я знала, что он не мой отец, потому что его кожа была темно-коричневой, почти черной, и он относился ко мне по-доброму. Он играл со мной, будто я была его родной дочерью, но это не продлилось долго. Мать пристрастилась к наркотикам, и ей уже невозможно было помочь. Она также более не заслуживала доверия, не до конца, не в нашем городе, где дозу можно было достать за каждым углом, и всякий раз она находила новое оправдание. Я помнила, как однажды он крикнул, что не верит ей, и как она орала в ответ и в слепой ярости бросала в него все, что подворачивалось под руку. В конце концов он оставил попытки что-либо исправить, перестал приходить, и наша жизнь круто изменилась к худшему.
Руки тряслись, и я ничего не могла с этим поделать. Как завороженная, я продолжала смотреть на экран, в то время как она отвернулась от камеры и отошла к противоположной стене крохотной комнаты.
Однажды, с настолько расширенными зрачками, что они затмевали радужку, она сказала, что он ушел из-за меня, что он ненавидел меня, и что она тоже ненавидит меня за то, что я все испортила. Она сказала, что жалеет, что родила меня, что я сломала ей жизнь. И я поверила ей. Может быть, я до сих пор верила в это. Но тогда, как и все дети, я была невероятно привязана к ней. Я цеплялась за напрасную надежду, что если только стараться на самом деле сильно, мама снова полюбит меня. Но все только снова стало хуже.
Глядя на ее размытое из-за низкого качества съемки лицо, на ее темные глаза, я вдруг осознала, что не смогу с этим справиться. Не сейчас. Возможно, никогда. Я так привыкла лгать, не думать об этом, а теперь прошлое настигло меня, сбивая с ног, как цунами, и пусть я не могла убежать от образов в своей голове, я, черт возьми, с легкостью убегу от нее. Я отступила назад, отвернулась от экрана и двинулась по коридору прочь, позабыв обо всех своих медалях и невероятных достижениях.
************
Кайден
Я решил, что Шепард очень занята. Или же еще не вернулась, хотя женщина, ответственная за радиопереговоры в лагере, и доложила, что наш отряд был последним. Это объяснило бы, почему она не ответила ни на одно из моих кратких сообщений, посланных ей на инструметрон, и почему я не смог разглядеть ее обычно легко различимую броню, обводя взглядом лагерь, как только покинул челнок, доставивший нас к «Нормандии».
Распустив команду, которую мы с Джеймсом вели через самые горячие точки недавних боевых действий, я поднялся на борт корабля, провел дебрифинг, переоделся в форму и убрал на место оружие и броню. Я проделал все это не торопясь, но Джена так и не появилась. Это показалось мне странным. Сегодня мы добились невероятного успеха при минимальных потерях, и я ожидал, что, даже если она и не устроила парадный обход лагеря, Шепард по крайней мере будет на виду. Активировав инструметрон, я удостоверился, что не пропустил ее ответ.
В боевом командном пункте я обнаружил Саманту Трейнор, яростно стучавшую по клавиатуре, не поднимая головы и будто намеренно стараясь избежать моего взгляда. Пытаясь ничем не выдать своего интереса, я спросил, не знает ли она, где коммандер, и Трейнор довольно напряженным голосом ответила, что нет. Даже если бы отслеживание перемещений командира в любое время дня и ночи и не входило в ее обязанности, я бы все равно понял, что она солгала. Но почему?
- Она вообще возвращалась на «Нормандию»? – спросил я снова.
- Да, примерно час назад, но затем ее вызвали на какое-то важное дело. – Саманта беспомощно пожала плечами, будто давая мне понять, что волноваться совершенно не о чем, и что она хотела бы закончить этот разговор. Если бы я все еще являлся лейтенантом, я бы выполнил ее желание, но теперь, будучи старшим по званию на этом корабле, не собирался так просто сдаваться.
- Что за важное дело? – с нажимом уточнил я.
- Э… какое-то дело, связанное с ее статусом Спектра, вероятно. – Трейнор словно просила меня поверить в ее объяснение. Она была отличным специалистом, но не зря, несмотря на свой ум, не являлась агентом. Ввести кого-то в заблуждение было просто невыполнимой задачей для нее, и факт, что ей пришлось лгать, тревожил меня.
- Я тоже Спектр, Трейнор, - сухо заметил я. – И я не люблю, когда мне врут.
- Я… - она принялась нервно тереть руки, - о, Боже… просто… я не должна говорить вам. Это ее личное дело.
- Личное, - недоверчиво повторил я. Эта колония располагалась где-то на краю галактики, и все, кого Шепард знала, были либо мертвы, либо находились на борту этого корабля, либо служили в других военных подразделениях. Какие личные дела могли у нее возникнуть?