Испещренные шрамами губы человека растягиваются в улыбке, обнажая несколько металлических зубов.
«Смышленая девочка, - бормочет он, - неудивительно, что Калверн держит тебя при себе».
Он смотрит на свое оружие с неподдельной любовью – чувством, которое я уже начала понимать. Мне еще не доверяли своего собственного пистолета, и я обходилась холодным оружием, спрятанным в моей одежде. Пока что я применяла его лишь для того, чтобы вскрывать сумки туристов. Я еще не знаю этого, но однажды буду использовать те же самые ножи, чтобы перерезать глотки.
Он замечает мой взгляд.
«Вот, - произносит он, протягивая мне зажатый в его огромной ладони большой пистолет. – Раз уж ты такая умная, я позволю тебе немного подержать Мэри-Энн».
Я сжимаю тяжелое оружие в своих коротеньких пальчиках, и мне нравится это ощущение. Я поднимаю руку, направляю пистолет вперед и нажимаю на курок, пока он не издает щелчок. Замечательный звук. Он даже не моргает, но рычит, отбирая у меня оружие.
«Какого хрена ты делаешь?»
«Оно не заряжено, - отвечаю я, пожав плечами и сохраняя спокойное выражение лица, хотя сердце неистово колотится в груди, - я знаю». Я рискую, пытаясь найти границы дозволенного, но теперь мне кажется, что та странная, братская привязанность, которую он ко мне испытывает, убережет меня. «Ты всегда вынимаешь патроны перед тем, как чистишь свое оружие». Он смотрит на меня, прищурившись, но я чувствую, что он впечатлен. На моих губах появляется нахальная ухмылка, словно говорящая, что я слишком смышленая для своего же собственного блага, но вместе с тем такое выражение на моем лице заставляет подобных ему мужчин считать меня просто очаровательной. «Кстати, ты пропустил кое-что», - замечаю я, указывая на грязное пятнышко между дулом и прицелом.
Проследив за моим пальцем, он понимает, что я права, и разражается гулким хохотом, который, кажется, сотрясает стены склада. Он спрашивает, когда мой день рождения, и я отвечаю, после чего он обещает подарить мне игрушечное духовое ружье – достаточно маленькое, чтобы мне было удобно держать его в руках, но только если я поклянусь никому не говорить об этом. Широко улыбнувшись, с замиранием сердца я заверяю его, что не проболтаюсь. Еще одна моя победа. В следующий момент его зовут – они выдвигаются, и нет, я не могу пойти с ними, не могу даже посмотреть. Я ведь помню, чему научилась сегодня?
«Да, - отвечаю я, - чтобы с легкостью добиться желаемого, нужно позволить противнику поверить, что он одерживает верх. Не раскрывай свои карты до тех пор, пока это не станет по-настоящему необходимо – позволь им увериться в своем превосходстве, и рано или поздно они совершат эту ошибку – недооценят тебя».
Он по-отечески треплет меня по уху.
«Молодец».
Это воспоминание однажды явилось ко мне во сне, и я снова подумала о том, что преподнесенный мне тогда урок до сих пор остается одним из самых важных в моей жизни. Меня всегда недооценивали, и я снова рассчитывала на это. Ночь за ночью я проводила в своей большой и пустой постели, раз за разом прогоняя в уме мельчайшие детали плана – моего оберега, якоря, связывающего меня с миром, в котором не было «Цербера», бесконечных подозрений и предательства. Я убеждала себя в том, что сумею вернуться туда, как только выполню эту миссию, если выживу и смогу избавиться от влияния Призрака. В том мире мне не нужно будет постоянно оглядываться и сомневаться в людях, прикрывающих мою спину. Там мне не придется отчитываться перед человеком, который, как я точно знала, преследовал какие-то свои интересы; не придется лгать и изворачиваться, чтобы убедить его в том, что я следую намеченной им для меня линии. И временами мне было… трудно не забывать, во что я на самом деле верила.
Время от времени паранойя разыгрывалась не на шутку, и мне снились бесчисленные предательства и головоломки, которых я просто не могла разгадать. Тогда я просыпалась в холодном поту, жадно глотая воздух, и пыталась убедить себя в том, что это всего-навсего сон, а затем вспоминала, что нахожусь на их корабле, и что в эту самую минуту СУЗИ регистрирует мои жизненные показатели, которые, вне всяких сомнений, свидетельствуют о том стрессе, в котором я пребываю. То, что ты параноик, еще не означает, что над твоей головой не висит меч, готовый в любой момент отсечь тебе голову.
Несмотря на все заверения Миранды, я до сих пор отчасти была уверена, что в моем искусственном глазу – а я даже не помнила, который из них ненастоящий – вмонтирована камера, следящая за каждым моим шагом. В конце концов, ее вера в свои слова не являлась для меня доказательством.
Однажды ночью, проснувшись от очередного кошмара, и, осознав, что больше не засну, я умудрилась напечатать сообщение на планшете, глядя прямо на стену и прикрыв руки одеялом, предварительно отключив все сетевые соединения. Вне всякого сомнения, я наделала уйму ошибок, но разыгравшаяся паранойя заставляла меня проявлять изобретательность, потому что мне было важно, чтобы «Цербер» не узнал об этом. Засунув планшет под подушку рядом с пистолетом, но продолжая при этом сжимать его в пальцах, я сумела заснуть. Следующим утром я разыскала Гарруса и передала ему свое сообщение с таким невозмутимым видом, словно это был финансовый отчет, а не указание просканировать каждый дюйм моего тела с целью выяснить, нет ли во мне чего-либо, передающего или принимающего сигналы, да еще так, чтобы не возбудить подозрения «Цербера».
Мне нужно было это знать. Нужно было удостовериться, что мои мысли принадлежат мне, а не навязываются таинственным кукловодом. Нужно было убедиться, что я могла уйти в любой момент, что мое новенькое и все еще такое незнакомое и покрытое шрамами тело не подведет в самый ответственный момент. Мое тело всегда являлось моим самым главным оружием, потому что я точно знала, на что оно способно. И если я собиралась порвать с Призраком, мне следовало вернуть эту былую уверенность.
Гаррус ни разу не обмолвился ни о планшете, ни о ходе выполнения моего задания, но однажды, когда мы, облачившись в обычную одежду, собирались сойти с «Нормандии» для разведывательной операции, предложил взять с собой Мордина. Лишь когда он затащил меня в неприметный угол, не попадавший в поле зрения камер, смерил меня серьезным взглядом и велел просто дышать, я поняла, зачем профессор пошел с нами. Мордин ловко скользнул мне за спину, и все мое тело напряглось, едва я ощутила, как что-то разрезало кожу за правым ухом. Боль казалась почти невыносимой, и я с силой сжала руку Гарруса, стараясь сосредоточиться на дыхании, чтобы не возбуждать подозрение внезапным изменением своих жизненных показателей. То, что на мне не было брони, упростило задачу, однако датчик, запрятанный в глубине моей грудной клетки, все равно передавал информацию СУЗИ, а через нее – «Церберу». Когда в разрез ввели что-то металлическое, у меня в глазах поплыло, боль усилилась, и все, что я могла делать – это дышать и считать секунды до тех пор, пока наконец не почувствовала холодок медигеля на ране.
В своей неимоверно раздражающей манере тараторить Мордин извинился за таинственность и неожиданность и объяснил, что Гаррус попросил его помощи в выполнении моей просьбы. Продемонстрировав извлеченный из моего тела микрочип, он просканировал его инструметроном. Это единственный датчик, передававший и принимавший непонятные сигналы, который им удалось обнаружить. В глазу ничего не было, и помимо этого остался только тот микрокомпьютер в моей груди, который следил за самочувствием и устанавливал соединение с броней. На мой вопрос о предназначении найденного чипа Мордин ответил, что это «устройство аварийной дезактивации», и хотя они изначально предполагали, что это датчик слежения – отсюда и секретность – теперь стало очевидно, что это гарантия моей пожизненной верности «Церберу». Микрочип поддерживал связь с оконечным устройством, расположенным, скорее всего, на базе Призрака, и имел одну-единственную цель: в случае приема определенного сигнала освободить нейротоксин, который привел бы к параличу или смерти.