«Жили-были…» – начинала она, и я чувствовала, как внутри закипает приятное волнение.
Меня завораживали потерянные туфельки, кареты из тыквы, прялки и отравленные яблоки. Я прижимала руки к груди, удовлетворенно вздыхала, когда лягушка превращалась в прекрасную принцессу, и молитвенно соединяла ладони, когда просыпалась Спящая красавица. Хватала маму за руку, когда Белоснежка погружалась в сон без сновидений, будто у сказки бывает плохой конец. Затем я уютно сворачивалась под пуховым одеялом, чистенькая, словно младенец только что из ванны.
– Расскажи, как ты встретила папу, – просила я.
Вместо того чтобы поморщиться («опять? сколько можно?!»), мамино лицо озарялось.
– Мы с подружками пришли после школы в кафетерий. И тут входит твой папа. Я никогда раньше его не видела, но он встал рядом у стойки и…
– Какая была погода? – перебивала я, не желая упустить ни малейшей подробности.
Я помнила эту историю наизусть.
– Лило как из ведра. С его волос капала вода, от ног на полу натекла лужица.
Я откидывалась на спинку, успокоенная знакомыми деталями.
– Какой серый день, – сказал он. – Вот если бы улыбнулась красивая девушка, настроение у меня поднялось бы. Вы ради меня не улыбнетесь?
– А ты что? – спрашивала я, хотя отлично знала ответ.
– Я сказала: «Это будет стоить вам бананового коктейля». Я никогда раньше не разговаривала так дерзко, но в нем что-то такое было. Я просто не могла оторвать глаз.
– И он купил тебе коктейль?
Мы обе прилежно играли свою роль.
– Купил. А потом мы разговорились, и он спросил: «Кроме того, Марша, что вы красавица, чем еще занимаетесь?» Я ответила, что мне только шестнадцать и я готовлюсь к школьным экзаменам. «А мне восемнадцать. Если хотите после школы постоянную работу с полной занятостью, можете взять на себя заботу обо мне». А я сказала…
– Мам!
– Да, извини. Он вытер большим пальцем у меня со щеки ресницу, и я поняла, просто поняла, что он – тот единственный. «С чего вы взяли, что я захочу о вас заботиться?» – «Простите, я думал, вы верите в любовь с первого взгляда, или…»
– «…мне снова пройти мимо?» – хором говорили мы с мамой.
Вот чего я хотела! Той любви, той привычности, уверенности. Я думала, что все это есть у меня с Мэттом. Что он заботится обо мне, как папа – о маме. Теперь, конечно, все изменилось. Я больше не верю в «жили долго и счастливо», в то же время не перестаю страстно этого желать…
И, словно в ответ на мои мысли, на экране телефона высвечивается имя Мэтта. Телефон, вибрируя, скользит по тумбочке.
– Здравствуй, – осторожно отвечаю я.
– Привет.
Внутри шевелится надежда. У него тот же голос, абсолютно тот же. Вспоминаю его лицо в день свадьбы, когда он улыбался мне сверху вниз, а над нашими головами сыпалось разноцветное конфетти. Слышу счастливые возгласы родных. «И в горе, и в радости».
– Все думаю про нашу последнюю встречу. Даже не поговорили нормально. Я тогда совсем растерялся… Как ты?
– Хорошо.
Отвечаю то, что он от меня ждет. То, что он, по-моему, хочет услышать. Мэтт ни на секунду не убежден.
– Неправда.
– Да, неправда, – вздыхаю я.
Хочется рассказать ему о перчатках и крови на бампере. Я ничего не помню про субботу, но все равно не верю, чтобы кому-то что-то сделала плохое. И Мэтт бы не поверил. Он, бывало, закатывал глаза, когда я ловила пауков в гостиной, осторожно смахивая их в стакан и вынося в сад. Но есть внутри и другой, темный, голос, который шепчет: А что, если все-таки сделала? Я не могу втягивать в это мужа, хотя сама не знаю, во что «в это». Я одна.
Отныне и во веки веков.
– Я нашла шоколадный апельсин. Спасибо.
– А, ерунда… – отмахивается он, хотя мы оба знаем, что не ерунда. – Ты ужинала?
– Нет.
– Тебе, наверно, еще плохо. Все время думаю, что´ с тобой случилось. Ты ничего не вспомнила?
В болезни и в здравии.
– Ничего.
Молчим.