Оглядываюсь. Фигура на скамейке исчезла. Взгляд притягивают шелестящие на ветру кусты перед площадкой для гольфа. Здесь легко спрятаться. Вздрагиваю и сажусь на корточки.
– Тоже думаешь, что «быстро поднятое упавшим не считается»? – пристегиваю поводок.
Нет, на пустой пляж я одна не пойду. Выпрямляюсь, смотрю на скамью – и забываю про остальное. Рокот волн, дождь, швыряющий капли в лицо, набережная – все отступает.
Туфли! Мои пропавшие туфли! Черные высокие шпильки с серебристыми бантами. Туфли, в которых я ходила в бар. К планке скамьи приклеен скотчем пакет для бутербродов. В нем – записка.
Два слова.
Беги, Эли.
Хватаю туфли и бросаюсь в сторону дома.
Глава 19
Когда ты в ужасе смотришь на туфли, открывая и закрывая рот как аквариумная рыбка, я замечаю в себе каплю жалости и быстро гоню это чувство. Ты хоть раз жалела кого-нибудь, кроме себя, Эли? Жалела?
Не знал, что ты способна так бегать. Подгоняет неизвестность? Ты понятия не имеешь, кого боишься, от кого спасаешься. Зашкаливает адреналин? Колотится сердце?
Ты так забавно несешься через пустую площадку для гольфа в сторону дороги. Пес, как и ты, ничего не понимает. Машешь руками точно ветряная мельница, поскальзываешься на мокрой траве, роняешь туфли, падаешь на колени. Бренуэлл подбегает и лижет тебе лицо. Ты оглядываешься, как будто за тобой наблюдают. Да, я наблюдаю, Эли. Наблюдаю. Я бы ни за что не пропустил такое зрелище – ужас на твоем лице. Искушение слишком велико, я не выдерживаю и шуршу кустарником. Широко распахнутые глаза глядят на меня в упор, но ты меня не замечаешь. Даже если бы заметила, не узнала бы, да? Мы совсем близко, я вижу влагу на твоих щеках. Надеюсь, это не только дождь, но и слезы.
Ты с трудом поднимаешься и, позабыв про туфли, бредешь к дороге. Несмотря на все усилия, медленно и неуклюже. Стараешься не наступать на левую ногу. Я рад, что тебе больно, Эли. Рад. Но ты еще не начала страдать по-настоящему. Я только разогреваюсь.
На дороге хлопает глушителем машина, и ты приседаешь, обхватывая голову руками, будто в тебя выстрелили. Я не пошел бы на это, Эли. Выстрел убивает мгновенно. А ты должна мучиться.
И все же, глядя, как ты ковыляешь, я ощущаю внутри подобие жалости. Но ты сама виновата.
Глава 20
В голени стреляет. Всю дорогу домой я полубегу-полухромаю, дергая поводок бедного Бренуэлла всякий раз, как он притормаживает. Постоянно оглядываюсь, хотя это замедляет. Кто-то смотрел на меня на площадке для гольфа; чувствую себя вымазанной в грязи. На улице почти нет прохожих, дождь разогнал всех по домам. Распахиваю калитку, она громко захлопывается, и я шлепаю по дорожке, дрожащими пальцами нащупывая нужный ключ, в ужасе, что кто-то его у меня вырвет, но шагов или скрипа петель не слышно – ничего, кроме капель дождя, отскакивающих от навеса над крыльцом, и бешеного стука сердца в ушах.
Войдя в дом, сначала запираю дверь, а уже потом скидываю заляпанные ботинки и мокрую куртку. Бренуэлл отряхивается, усеивая белые стены крошечными темными точками, и трусит за мной. Я машинально направляюсь в кухню. Меня колотит. Отчаянно жаждая утешения, набираю сообщение Мэтту:
Не могу выгуливать Бренуэлла
В ожидании ответа хромаю в спальню, затыкаю ванну, поворачиваю кран и лью в исходящую паром воду кокосовую пену. Приходит ответ:
Почему?
Я в нерешительности. Не знаю, можно ли ему рассказать, можно ли верить.
Подвернула ногу. Извини.
Это не ложь.
Вместе с одеждой падают слезы жалости к себе. Опускаюсь в ванну, подложив под голову свернутое полотенце. Горячая вода согревает плоть, и пульсация в лодыжке становится едва различимой. Ленивыми воскресными утрами мы обычно нежились в ванне. Мэтт вытягивал ноги, а я садилась между ними, как в лодке, прислоняясь спиной к его груди. Он вспенивал шампунь и массировал мне голову, пока не начинало казаться, что я сливаюсь с ним в одно целое. Его мыльные руки скользили у меня по плечам, ныряли к груди. Я тру кожу, пока она не становится розовой как у поросенка. Смываю свое одиночество. Воспоминание о Мэтте отступает, на его место приходит другое, о том, как я однажды тоже потеряла обувь. Мне было, наверно, лет восемь. Папа повез меня на целый день в парк аттракционов. Я страшно гордилась и чувствовала себя совсем взрослой, сидя на пассажирском сиденье и глядя, как уменьшается отражение мамы в боковом зеркале. Бен у нее на бедре махал на прощанье пухлыми ручонками. Мимо проносились сельские ландшафты, мелькали поля, пасущиеся овцы. Мы сосали лимонные леденцы и подпевали Бобу Дилану. Наконец въехали по разбитой дороге на переполненную парковку.