Инспектор по надзору за условно освобожденными нашел мне комнату в общежитии для бывших заключенных и работу на фабрике. Забавно: раньше я не мог выплачивать ипотеку, потому что не было работы и денег, а теперь есть и то, и другое. В первый же выходной я сел на автобус до Танмора. Местная почта превратилась в супермаркет «Теско», а родильное отделение – в «Коста Кофе». Но дом… Он точь-в-точь такой, как раньше. В саду валялась красно-желтая пластмассовая машинка, стояли качели, и у меня разрывалось сердце, что я не могу повернуть ключ, войти и увидеть, как Марша взвешивает изюм для пудинга, или услышать мелодию из «Скуби-Ду». Однажды на Новый год я открыл шампанское, пробка выстрелила, и в стене осталась отметина. Мы с Маршей потом долго смеялись. Сидели, обнявшись, на диване по вечерам и говорили: «А помнишь, как мы поколебали основы?» Я приставил ладони к глазам и заглянул в окно гостиной, но отметины не увидел. Все поменялось, да? Все важное ушло навсегда.
Даже теперь не могу осмыслить, что произошло с моей ненаглядной Маршей, и это самая большая моя печаль. Меня не оказалось рядом, чтобы ее поддержать. Хочется спросить, винишь ли ты меня, но это не столь важно, потому что я всегда буду себя винить. Мужчина должен защищать семью, а я вместо этого ее разрушил. Слава богу, у них была ты. А ребятишки… Не знаю, что стало бы с этими крохами, если бы не ты. Наверно, отправились бы в детдом. Меня не было рядом, и в этом я искренне раскаиваюсь.
Я хочу увидеть Джорджа и Сару. Хотя, видимо, надо называть их Бен и Эли? Они теперь другие люди, да? Они столько пережили, но теперь я наконец могу с высоко поднятой головой сказать, что у меня есть работа и дом. И они могут ко мне приехать. Вряд ли Бен меня помнит. Бессчетные ночи, когда я катал его в машине по темному району, чтобы он заснул. На руках заносил в комнату и укладывал в кроватку. Он всегда просыпался, стоило мне только ступить за дверь, шельмец. Теперь я ему чужой. И Эли, моя дорогая девочка. Всякий раз, закрывая глаза, вижу ужас на ее лице, когда полиция тащила меня к двери. Не представляю, как она страдала, зная, что это она их впустила. Хочу с ней увидеться, спросить, как она, рассказать, как я. Я просил Маршу не приводить их на свидания, жить дальше, забыть обо мне, а теперь думаю: это было неверно. Конечно, я не мог предугадать будущее. Не знал, что вскоре она даже при всем желании не сможет их приводить. Моя бедная дорогая жена. Но дети. Я хочу знать, какие они. Хочу, чтобы они знали, какой я.
Хочу, чтобы они помнили.
Обнимаю,
Джастин.
Только когда Айрис, скрипнув стулом, подвигается вплотную и вкладывает мне в руку носовой платок, я замечаю, что плачу. Вытерев глаза и высморкавшись, вспоминаю, что Айрис упомянула Бена. Спрашиваю, знает ли он о письме, которое все еще сжимаю в руке, боясь, что если отпущу, то как будто снова потеряю папу. Многие годы я убеждала себя, что мне все равно без него лучше, но горячая острая боль в груди доказывает обратное. Разрываюсь от противоречивых чувств. С одной стороны, я не хочу иметь с ним никакого дела; погибла женщина, и я не могу смотреть ему в глаза, зная, что он хотя бы отчасти виноват. И в то же время во мне распускается другое чувство – отчаянное желание снова его увидеть.
– Бен звонил вчера вечером, и я ему рассказала, – отвечает Айрис. – Мы поговорили. Он решил, что не хочет видеть Джастина.
Бен всегда был более близок с Айрис, исправно звонил дважды в неделю, навещал по выходным. Такой ранимый, растерянный, когда мамы не стало. Я убедила себя, что мне надо быть мужественной. Бену мама нужна больше, твердила я себе, ему всего девять, а мне – пятнадцать. Ложь. Неважно, сколько тебе лет и какой ты взрослый, всем нужна мама, верно? Сейчас, когда за спиной негромко гудит холодильник и моя голова покоится у Айрис на плече, я впервые чувствую, что могу отнестись к ней как к матери. Она убирает челку у меня со лба, мягко поглаживает, и я вдруг понимаю, как сильно она нас любит.
Позже, когда мы съели что-то неописуемое из морозилки, я вызываю такси. Всей душой хотела бы остаться, однако меня ждет Бренуэлл. На прощание обнимаемся, крепко, по-настоящему, и, в кои-то веки, первая разжимаю руки не я.