– Мам! – Я присела перед ней, как она делала, когда я была маленькая, и сжала ее руки. – Мам!
Она рыдала. Недоступная, далекая. Жизнь крутилась быстрее и быстрее, как волчок Бена. Слоны сливались с жирафами. Носороги превращались в кенгуру. Все утрачивало смысл. Поскользнувшись в носках на мокром кафеле, я повернулась, выскочила в коридор, схватила телефон и набрала номер с такой силой, что заболел указательный палец.
– Тетя Айрис! – Пришла моя очередь плакать и задыхаться от слез. – Приезжай скорее! Маме плохо!
Мой и без того хрупкий мир бесповоротно изменился к худшему.
Глава 33
– У мамы была болезнь двигательного нейрона, – неожиданно говорю я, когда Джеймс уже одной ногой за дверью.
Я ошеломлена. Не знаю, как эти слова сорвались с языка, горло сжимается до размера песчинки и такое же сухое.
– Эли… – Джеймс ставит поднос, подходит, опускается рядом на пол и кладет руку мне на колено. – Сколько тебе было?
– Когда началось – двенадцать с небольшим.
Вообще-то, сложно сказать. Долгое время необычное поведение мамы списывали на стресс. Постановка диагноза заняла почти год. Они с Айрис шептались за закрытыми дверями, однако я, в отличие от Бена, была взрослее и могла погуглить. На школьном компьютере я прочитала о печальном итоге этой болезни, и во мне всколыхнулась паника. Я убежала из библиотеки, протиснулась в дыру в заборе вокруг стадиона и помчалась домой. Школьная сумка била по бедру. Я влетела в кухню, упала маме в объятия и, впервые после суда, зарыдала. Я плакала навзрыд, позволяя ей утешать себя как ребенка, которым на самом деле и была, хотя притворялась взрослой. Айрис не хотела смотреть правде в лицо, даже когда диагноз наконец поставили. Помню, я вернулась домой и сразу почувствовала: что-то не так. Ткань, соединяющая нашу семью, трещала по швам.
– Она поправится, она борец по природе, – заявила Айрис, отказываясь верить, что ее младшая сестра может умереть.
Только я знала. Знала из сайтов, которые просматривала в школе. Знала по тяжести у себя в груди. Мама умрет. Несмотря на свой протест и обещания Бену, что «маме нездоровится, но это пройдет», Айрис в тот же день переехала к нам; полагаю, в глубине души она смирилась с неизбежным.
– Значит, Бену было… – Джеймс подсчитывает в уме – …шесть?
– Да.
Он носился по саду вокруг дома, слишком маленький, чтобы понять, почему мама перестала водить его в парк.
– Не говори ему, Марша, он еще очень мал, – категорично заявила Айрис, когда мама предложила, что лучше его подготовить.
Думаю, Айрис защищала не только Бена; она хотела защитить нас всех, включая маму, как будто если та не будет вслух говорить о своем недуге, он сам собой исчезнет.
– А ваш папа? Как он отреагировал?
Боль в груди обжигает. «Трехразовое питание и никаких забот», – съязвила Айрис. Однако отец писал: «Даже теперь не могу осмыслить, что случилось с моей ненаглядной Маршей». Впервые думаю, как тяжело, наверно, ему было в тюрьме, беспомощному. Он не знал, что мы, по другую сторону решетки, чувствуем себя точно так же. «Больше всего сокрушаюсь о том, что меня не было тогда рядом. Хочется спросить, винишь ли ты меня, но на самом деле это неважно. Я всегда буду себя винить». Догадывается ли папа, что мы тоже его винили? Возможно, он согласен с колким замечанием Айрис.
Как-то мы пошли на встречу группы поддержки в зале медицинского центра, где обшарпанные стены дышали дряхлостью и унынием. С открытым ртом слушали про многочисленные случаи, когда болезнь двигательного нейрона началась после стрессовой ситуации. «Разумеется, надо быть генетически предрасположенным, но многие убеждены, что стресс – важный фактор», – заявил координатор. Мы сидели, онемев от шока, не в состоянии оторвать глаз от людей в электрических инвалидных колясках, не способных больше двигаться и говорить. Слушали разные истории о стадиях болезни, которая в конце концов украдет у нас мать. Иногда первой пропадала речь, иногда – способность двигаться, иногда – глотательный рефлекс. Мама делала храброе лицо, но ее чашка так стучала по блюдцу, что она облилась чаем. Все это звучало очень безнадежно.
– Стресс, – пробормотала вполголоса Айрис, когда мы подхватили сумки, вину и ненависть к отцу и торопливо покинули медцентр. – Я так и знала, что виноват он! Знала – и все тут!
– Это просто гипотеза, – ответила мама и сжала мне руку. – Я в нее не верю. И вы не верьте.