— Смотри-ка, — подивилась мать. — А пустырь за церковью видел? Где вы в футбол играли?
— Нет там никакого пустыря. Дом девятиэтажный.
— Во-во, я про то и говорю. Все строят, строят…
— Это же хорошо, что строят.
— Да, конечно. А железную дорогу около Победы, рабочих заметил?
— Нет.
— Ты же по нашей улице шел. Неужели не заметил?
— Вроде что-то видел там, около Победы рабочих, а что конкретно — не помню.
— Ты ворота красные видел — вот что. По улице-то как идешь: справа и слева. А из ворот рельсы проложены.
— Возможно, мама, разве все заметишь.
— Эти рельсы мы во время войны проложили. Они из завода идут прямиком в лес. Топливо оттуда доставляли.
— Ты тоже строила?
— И я строила. По ночам ходили — днем-то я белье красноармейцам шила.
Они задумались.
Мать стала рассказывать, как строили железку, и по тому, как оживилось ее лицо, можно было понять, что, сидя у окна, она вспоминала не только сыновей, но и войну, которая так близко коснулась ее.
— Сколько уж мне лет тогда было. Не молодая. А грузовики-то большие. Нагрузят сверху тесу, а мы вверху. Господи, страху я тогда натерпелась. Вдруг, думаю, свалимся — дорога плохая, подбрасывает…
— Да, война… А я прошел сейчас мимо завода и не заметил. Ворота видел, а рельсы… Мне казалось, что так всегда было.
Анна Николаевна задумчиво покачала головой.
— Нет, не всегда. Только люди привыкают — война-то сколько годов назад была. Мокровых-то помнишь? Ну, самого Сергея Федоровича — еще в винном магазине торговал до войны. Он, бывало, когда тут по соседству жил, все говаривал: «Привет рабочему классу!» Хитрющий мужик — все Александром да Игорем восхищался. «С мастерством ребята, головастые!» Своих-то детей, однако, норовил по разным институтам распихать. Дочка старшая весной приезжала из Киева. Вон куда забралась. Там, говорят, в земле все копается, черепки разные ищет. А сам с женой теперь живет в том девятиэтажном доме, который ты видел. Ну, да такой мужик разве упустит! Приехала его старшая с сыном, тоже каким-то ученым. На собственном автомобиле прикатили — такие все расфранченные да строгие. Я Гальку-то вот такой знавала. — Мать жестом руки показала, какой была когда-то Галька. — А тут и повидать не пришлось: люди рассказывали. На автомобиле все туда-сюда, туда-сюда по городу… То в театр, то в магазины. Ни шагу пешком не ступила. А батька-то хоть и вином торговал, только во время войны тоже рыл окопы и вместе с нами ходил по ночам на железку… Седой сейчас, как пенек березовый. — В голосе у матери звучало какое-то сожаление. Ей, видимо, не понравилось что-то в поведении Арсения. — Меня когда встречает Сергей Федорович, то все завидует: «С тобой рядом дети живут. Дети рядом…» А недавно посетовал: «Что ж, что приезжала дочка. Носилась как угорелая по городу, и поговорить не успели по-человечески».
Арсений подумал, что мать, возможно, обиделась на него: пошел гулять по городу, не остался с нею. Скучает старушка, — может, надо было остаться.
— Я недавно на набережной была, — она помолчала, собираясь с мыслями. — Дом-то старинный у спуска помнишь? Воевода жил, основатель города? Теперь там картины вывешивают. Парни идут. Я спрашиваю: «А знаете, что было тут раньше?» — «А какая разница, бабуся!» — отвечают. Так и сказали: «Какая разница!»
«Старая проблема, — улыбнулся Арсений, — никогда бы не подумал, что у матери это есть. Хотя возможно, малый просто пошутил. Возможно, ему было не до этого. Молодые живут в другом ритме. Слишком много всякой информации, порой не хватает в голове клеток, чтобы осмыслить еще и то, что волнует стариков. Старики сами должны кое-что соображать и посмирить свои претензии».
Он хотел уже поведать матери свои соображения, но она опередила его:
— У тебя-то, Арся, как идет жизнь?
Арсений еще дальше откинулся на спинку дивана, потом выпрямился.
— Что моя жизнь! — он улыбнулся, сверкнул глазами из-под припухших век. — Живу, мама. Ничего…
— С дочкой-то видишься?
— Раньше чаще, сейчас пореже. Дети тоже растут, мама, и у них возникают свои дела, в которых отцу остается немного места.
— Да, конечно. Но я все же думала…
— Ты правильно думала, мама, — перебил Арсений ее. — Но сейчас другие времена. Сейчас, если личная жизнь не построилась, трагедию из этого делать не будут. Ваше поколение привыкло немного усложнять. А сейчас на это смотрят проще. Да и какое, собственно, дело до всего этого моей Полине. Она сама в этой родительской сумятице страдающая сторона.