Какое наваждение — эти воспоминания!
Старая липовая аллея вывела Арсения на небольшую круглую площадку с клумбой посредине. Совсем близко от себя он увидел пять мужских лиц, устремивших свои взгляды на него. Они смотрели на него почти в упор — с прямоугольных фанерных щитов, установленных полукольцом по другую сторону клумбы. Он подошел ближе и шепотом, охваченный неизъяснимым волнением, прочитал слова: «Они жили в нашем городе, они отдали жизнь за нас». Арсений переходил от портрета к портрету, вглядываясь в молодые, чем-то до боли знакомые лица. Наверняка, кто-нибудь из этих ребят бывал в этом парке, ходил на стадион, гулял, прячась от июльского солнца в тенистой липовой аллее. «Вы вернулись в родной город навечно…» Арсений вскинул голову и посмотрел ввысь, на голубое небо. Он долго стоял на одном месте и глядел то на портреты, то на голубое небо.
6
Александр вернулся с фронта в конце мая сорок пятого года. Только-только стала пробиваться картофельная ботва на огородике позади дома. Анна Николаевна бросила на землю тяпку, присела на чурбачок отдохнуть, ноги гудели — спасенья нет. Подняла голову, видит — во дворе стоит человек в шинели нараспашку и на костыле. Стоит и смотрит прямо на нее. Сердце у матери зашлось, она вскочила, пошла навстречу сыну, угадав еще издали каким-то чутьем, что это Александр. Кинулась на шею, припала к груди: вот он, ее сын, вернулся с долгой войны. Посмотрела краем глаза на костыль и заплакала, А когда поутихла, поуспокоилась, Александр чуть отстранил ее от себя и кашлянул сиплым голосом.
— Ладно, мам. Вот познакомься — Лиза, жена, в общем, моя…
Только тут она увидела, что позади еще кто-то стоит в солдатской шинели. Сквозь слезы только теперь рассмотрела, что эта девушка — невысокая, худенькая, с мешком в руках — стоит и растерянно улыбается ей.
Мать отступила от Александра.
— Я не писал тебе, — говорил между тем сын, чувствуя ответственность момента. — Чего, думаю, писать, сами скоро приедем…
Вблизи Лиза выглядела старше, какая-то резкая морщинка у переносья старила ее, и взгляд исподлобья оказался не растерянным, а строгим, напряженным.
— Здравствуйте! — сказала мать и протянула девушке руку. — Пойдемте в дом, чего же мы тут посреди двора, — мать вдруг засуетилась.
Уже когда поднимались на крыльцо, мать заметила, что невестка шагает по ступенькам легко, пружинисто и даже грубая шинель не может скрыть ее ладной фигуры. Мать вдруг улыбнулась едва заметно. Надо же, какой Сашка крутило! Приехал с фронта, сам еще на костыле, да вон и жену привез!
С того дня началась у Александра семейная жизнь. Началась, как он любил говорить, с нуля. Сорок шестой год был неурожайный. Засуха. Двор перед окнами вскопали по самые стены, разделили участок на доли — по количеству едоков. Оставили только узенькую тропку к воротам. Александр добился через военкомат: дали ему еще грядку около дамбы, там тоже насадили картошки. Картошка выручала. Всюду в городе, на всех свободных участках зеленели грядки одинаковой картофельной ботвой. В газетах писали о трудностях. Лиза смотрела вокруг своими серыми тихими глазами и молчала. Просто удивительно, как ее хватало на все: она работала в швейной мастерской, там же, где и мать, а после мастерской успевала побывать около дамбы на участке, отоварить карточки в магазине, да еще и дома уйму дел переделать. Мать была довольна невесткой; работящая и спокойная, не наушничает сыну, если что бывает и скажешь невпопад или поворчишь — живой ведь человек, она все равно: «Мама, мама…» Свои-то родители у Лизы погибли, из родственников тоже никого не осталось — все перемерли от голода в Ленинграде в блокаду. Мать вздыхала: «Сколько людей сложили головы…»
Ранение у Александра заживало долго: кость была задета. Ковылял на костыле месяцев пять: из дому в поликлинику на перевязку, иногда в магазин или в парикмахерскую. Доковылял однажды до гаража райпотребсоюза, где работал Леха Самохин, тоже фронтовик, с ним до войны в одной команде в футбол играли. Поговорили, сидя на ржавой раме исковерканного ЗИСа. Про жизнь Александру чего говорить — вся его жизнь в костыле сцепилась. Самохин слушал, исподлобья поглядывал на костыль, потом вдруг убежал к завгару, потом вернулся — в общем своего добился Леха: оформили Александра на сидячую работу — кладовой заведовать. Что в той кладовой — инструмент кое-какой да пар двадцать старых колес. Работа, в общем, легкая, по силам Александру. На той работе он с год сидел, пока нога не зажила, пока костыли не выбросил. Потом появилась старая трехтонка — жизнь вроде совсем стала налаживаться. И вдруг бац — опять удар.